три ошибки

— Что вы думаете про Есенина? Вопрос не был неожиданным. Слов было много, первым все же вырвалось это: — Нелепый. Да, нелепый, но искренний скоморох. Наслышан о нем. Сказано снисходительно, с толикой язвительности. И мысли не возникло воспринять Есенина всерьез. Казалось, что не стоит задумываться и тратить время на обсуждение этого обожаемого многими персонажа, у которого своя собственная реальность, не поддающаяся никакой логике. Тогда Маяковский ошибся в первый раз. Есенин вышиб дверь с ноги и нагло ворвался в его жизнь. Как ни уворачивался, как не отмахивался трубадур революции, все равно рано или поздно Есенин появлялся, нарушая крепко установившийся порядок вещей. С ним приходил хаос, ощущение абсурдности происходящего и какое-то надрывное, веселое безумство. Сначала это неимоверно раздражало, прямо-таки до зубовного скрежета. Маяковского в Есенине бесило абсолютно все: и манера одеваться, и говор, и жестикуляция. Плеваться презрением в его сторону не надоедало довольно долго. Задеть побольнее да смотреть, как сползает неизменная лучезарная улыбка с лица, как в глазах плещется почти что детская обида. Мысль о том, что так делать нельзя, что это непростительно, теплилась где-то на периферии сознания. Дойдешь до точки невозврата, и что потом? Однажды удалось посмотреть на Сергея по-другому. Он напомнил Маяковскому тех беспризорных кошек и собак, чьим жалобным взглядам редко получалось сопротивляться. Бороться готов до последнего вздоха, до последней капли крови, однако все равно надеется на хоть каплю тепла со стороны человека. Почему бы не приручить? Так и обнаружил себя Владимир Владимирович, пожимающим руку извечному оппоненту. Есенин все еще сомневался, помня многочисленные оскорбления, бьющие по самолюбию, смотрел недоверчиво, ожидая подвоха, хлесткого удара, жгучего холода в словах. Маяковский только улыбнулся. Криво, неловко, лицо ведь не привыкшее к такому выражению. После такого эффективного приема крестьянский поэт прямо-таки растаял. Маяковский ошибся во второй раз, предположив, что на перемирии все и закончится. Есенин ходил вокруг да около, отпуская двусмысленные шутки, заигрывал, подогревал интерес, подтрунивал незлобно и периодически приводил в ступор своим фамильярным, чуть томным «Володя», игнорируя просьбу обращаться по имени-отчеству. Вообще, Сергей пропускал мимо ушей многие неприятные или бесполезные, по его мнению, вещи. Как, например, рекомендацию Мариенгофа отлипнуть наконец от Маяковского. — На кой черт тебе сдался этот угрюмый коммунистический слуга? — недоумевал тот. — Тебе не понять, Толя, — уклончиво отвечал Есенин, затягиваясь самокруткой и загадочно улыбаясь. Он был прав, причин этой спонтанной, запутанной игры не понял бы никто, не только верный друг. Правил нет, исход неизвестен, прелестно, не правда ли? Маяковский ошибся в третий раз, решив, что сможет обойтись и без будоражащих дух схваток. Есенин внезапно пропал на месяц, и ни один из его друзей (читай: собутыльников) не знал, куда. Просто растворился в воздухе. Будто в детстве, когда его искали всей деревней, в то время как он сидел практически на виду, погруженный в себя и выпавший из мира. Если очень сильно захотеть, чтобы тебя не нашли, можно ускользнуть от зоркого взгляда, от чуткого слуха. А Сереже хотелось. Хотелось исчезнуть без следа, превратиться в сгусток пустоты, похожей на ту, что скопилась в груди на месте сердца. *** Дождь приносит тоску, но вместе с тем и облегчение. Влажная серость, наполненная шелестом капель, ненадолго дает ощущение свободы и ясность мыслей. В подобную погоду всегда хорошо работается, и Маяковский целый день напролет сидит за письменным столом, выплескивая на бумагу отточенные образы, вьющиеся рядом с висками и заметные только краем глаза. Запястье заметно побаливает, однако заканчивать еще рановато. И все же что-то не вписывается в окружающую размеренную идиллию, заставляет оглядываться и зябко передергивать плечами. Поэт проходится взад-вперед по комнате, разминая затекшие суставы. Ощущение чужого присутствия усиливается. Ливень бьет в окно, заглушая все остальные звуки и усложняя ситуацию. — Да что ж такое, — Маяковский закуривает и морщится, потому что нужные строчки медленно ускользают. Внезапно становится очень тихо. Табачный дым застывает причудливыми кольцами. Сердце тяжелеет и почти не бьется, дыхание сбивается. Углы комнаты затягивает густыми шевелящимися тенями. Незнакомыми, свои Владимир везде бы узнал. Значит, ненастье принесло незваного гостя. Раздается звонок в дверь, и Маяковский сбрасывает прилипчивое оцепенение, отряхивается, словно мокрый пес, и выдыхает с облегчением. Неизвестность пугает сильнее, чем определенное явление или человек. На пороге оказывается Есенин. Вид у него крайне жалкий: с чересчур тонкого для октября пальто текут потоки воды, волосы спутались и облепили осунувшееся, бледное лицо, улыбка вымученная и больше напоминает оскал. — Вы пьяны? — уточняет Маяковский. — Нет, что весьма прискорбно, — хрипло усмехается Сергей. — Так пустите? А то я замерз немного. — Проходите, — футурист забирает у Есенина мокрую одежду, не слушая возражений, и выдает ему любимый теплый халат, что-то проворчав себе под нос. — Спасибо, Володя, — Сергей устраивается в кресле, подрагивая от озноба. — Почему именно ко мне? — уточняет Маяковский. — А к кому ещё? — пожимает плечами Есенин. — Им привычнее видеть меня другим. Веселым дебоширом или же отчаянно злым. Сейчас я ни то, ни другое. К тому же, вы меня ждали? Только не врите, что нет. — Не буду, — Владимир хмыкает. — Чаю хотите? — Не откажусь, — кивает гость, щурясь. Теперь он напоминает грустную взъерошенную птицу, возможно, воробья. — Где пропадали, если не секрет? — Маяковский сидит напротив на стуле, скрестив руки на груди, и его неодобрение чувствуется в воздухе. — Сложно сказать. Размышлял. Умирал. Снова возвращался, — Есенин осторожно отхлебывает горячий напиток. — Что, волновались? — Нет, — отрицательно качает головой. — Без вас скучно, Есенин. И темно. — Неужели? — отзывается Сергей не без усмешки и упирается подбородком в подлокотник, лукаво глядя на собеседника. При этом халат чуть сползает, обнажая плечи. — Хватит ехидничать, это моя прерогатива, — шутливо грозит пальцем Маяковский, нехотя отводя взгляд. — Не согласен, — Есенин фыркает и допивает чай. — Я видел, что вы умеете быть добрым и даже ласковым. И не высмеивать каждое слово. — Не исключено, — футурист вертит в руках комок бумаги. — Вам вот перепало немного, например. — Можно и побольше, — корчит рожу Сергей, не будучи до конца уверен, шутит он или нет. — Если хорошо попросите, — внезапно отзывается Маяковский. Есенин некоторое время молчит, переваривая сказанное. — М-м-м… Пожалуйста? И добавляет самый жалобный, самый выразительный свой взгляд. Чтобы уж наверняка подействовало. — Жульничаете, Есенин. Хотя, когда мы играли честно, — Владимир ухмыляется и делает то, о чем мечтал довольно давно: запускает пальцы в золотистые кудри имажиниста. Мягкие, пушистые после дождя, будто нити солнечного света. Есенин жмурится, того и гляди замурчит как кот, только за ухом почеши. — Так и думал, что вы начнете с этого, — Сергей, кажется, весьма доволен собой. — Теперь поцелуйте меня. Я не кусаюсь, пока что. — Наглец, — Маяковский на мгновение замирает, засомневавшись в правильности решения. Какие могут быть последствия у этого маленького акта милосердия? Потом накатывает какая-то горячая волна, смывающая лишние мысли. Все правильно, все идет как надо. И остается склониться над светлым призраком, коснуться искусанных пересохших губ и потерять самого себя. — В дебатах вы гораздо смелее, — Есенин тянет Маяковского на себя, прижимается крепко-крепко, давится подступающей истерикой, до того таившейся в глубине горла. — Не смейте уходить. — Я останусь, — заверяет его Владимир, осторожно гладит по щеке и подхватывает на руки, отметив, что ноша ничуть не тяжела. Неудивительно, ошибки ведь совершаются очень легко. Разве что не все такие требовательные, не все цепляются ледяными пальцами за шею, не все несут спутанную красивую чушь, чтобы не показывать волнения. Что же вы так боитесь, Есенин, хочется сказать, после пережитого? Сами знаете, я умею быть аккуратным и чутким, хоть и туман заволакивает мне глаза, когда я смотрю на вас, такого беззащитного и красивого в свете уличных фонарей. Ночь как конец света, и приятно встретить его именно с вами, мой нелепый, мой искренний, мой Есенин, моя главная ошибка, о которой я не сожалею вовсе.