Шиката

Трава колет ступни и тут же щекочет, будто бы стыдливо извиняясь за грубость. Последний километр до реки Саске привык проделывать босиком, радуя уставшие ноги лаской, а бледное лицо – теплом косых лучей, пробивающихся из-за ветвей. Звери и прячущиеся за стволами духи уже давно приняли этого вечно отрешенного, облаченного в черный плащ человека за своего, так что теперь даже не разбегаются, когда он оставляет следы на излюбленной тропе. Может показаться, что он бродит по ней вечность, но Саске всего лишь семнадцать. Ему предстоит пройти еще очень много. Саске как всегда останавливается чуть поодаль, чтобы разглядеть человека, сидящего на берегу. И лишь затем, вдоволь налюбовавшись мягким образом, он подходит ближе, устраиваясь у самой воды и втягивая запах кувшинок и пыльцы. И еще один – более резкий и невесомый, от которого у Саске чуть кружит голову. – Привет, – произносит Саске, скидывая плащ на землю и оставаясь в одной футболке и широких штанах. – Привет, – Итачи поворачивает к нему свое задумчивое лицо, и на нем мелькает тень улыбки от радости новой встречи. Ветер подталкивает Саске в чужие объятия, но он борется с собственными грязными желаниями. Нельзя. – Сегодня река особенно спокойна. Что бы это означало? – спрашивает Итачи скорее у всего мира, чем у младшего брата, и тому ничего не остается, кроме как пожать плечами. Он никогда не был силен в такого рода предсказаниях. – Мы могли бы искупаться, – предлагает Саске и тут же чувствует, что немного краснеет. Он всегда подбивает брата на что-то подобное, невинное и вместе с тем будоражащее сознание. – Могли бы, – Итачи склоняет голову. Сегодня он как всегда немногословен. Сосновые иголки падают прямо в реку, уносятся куда-то вдаль, где свет пропитывает воздух, а кроны деревьев смеются и шепчутся друг с другом. Дальше горы – Саске не был в тех краях еще со времен войны. Да и что этим могущественным вершинам до него? Увидят и позабудут. Он чувствует себя нужным только здесь. На Итачи простецкая белая юката, но то, как рассыпаются по ней чернильные пряди, когда брат распускает неизменный низкий хвост, как хлопок скользит по коже, обнажая плечи и спину, заставляет Саске смотреть зачарованно, почти не дыша. Когда Итачи заходит в реку, рука Саске нащупывает нежную ткань в попытках забрать крохи оставленного тепла. Никто не верит словам Саске о том, что его брат жив, просто Итачи не может оставить это место. А потому Саске сам приходит к реке, затерянной в чаще, день за днем, пусть Итачи и убеждает его в том, что им не стоит видеться так часто. Саске плевать. Ему даже почти плевать на то, что он никогда не сможет дотронуться до Итачи, побыть рядом с ним ночью или объездить вместе весь мир, как когда-то мечтал. А еще – на то, что Итачи мертв. – Разве ты не собирался искупаться вместе со мной? – Итачи выходит из воды, волнуя ее плавными движениями, а младшего брата – своим видом. В рассеянном солнечном свете Итачи скорее походит на богиню Аматэрасу – сотканный из капель, сияющий и спокойный – чем на человека. В этом нет ничего удивительного. – Нет настроения, – Саске подбрасывает носком пятнистый камешек, а потом откидывается спиной на траву. – Ты все еще ребенок, пускай и смог одолеть меня. Саске фыркает в возмущении. Кажется, для Итачи он всегда будет маленьким мальчиком, которого брат при любом удобном случае тыкал двумя пальцами в лоб. Пускай юношеское тело испещрено шрамами, глодающими кожу, в темных глазах – лишь лихорадочный блеск, а черты лица остры, как нож. Горе утраты – все, что оставил ему мир. Всем им никогда не понять его. Люди знают лишь то, что Саске скормил сидевшей внутри него мести все, что можно, убив старшего брата. Знают, что страдал и скорбел, что простил во время войны человека, которого всегда ненавидел. На самом же деле любил до последней минуты. Но им никогда не узнать, что расцветает в искалеченном сердце, когда Саске видит брата, наполненного жизнью и улыбающегося ему, у этой реки. – Как дела в деревне? Как твои миссии? – спрашивает Итачи ровным голосом, укладываясь рядом и поднимая взгляд к облакам. – Все хорошо, я справляюсь, – врет Саске, прекрасно понимая, что брат это знает. Саске не был в Конохе уже очень долго, потому что все его существование зависело от этого места. Что это было? Изощренное дзюцу воскрешения, его больная фантазия, старающаяся видеть образ брата даже после его смерти? Или волшебство? Саске перестал задаваться этим вопросом уже очень давно. Да и какая к черту разница, если он может видеть Итачи, разговаривать с ним, пытаясь заполнить этим теплом дыры в мутной оболочке души. Итачи тоже не мог ответить ему – он не знал. Он был словно дух, оставленный на земле в смертной оболочке; в его бархатном голосе звучали легенды, а в волосах путались светлячки. Он уходил с последними лучами солнца, оставляя Саске лишь печальный изгиб изысканных губ, а на следующий день его тонкий, как растущие у берега сосны, силуэт вновь появлялся. Приветливый лес, широкая река, и Итачи, всегда ждущий его в своей ослепляющей юкате, здоровый и красивый. Здесь Саске счастлив. – Осторожно, отото, – предостерегает Итачи, когда ладонь младшего брата оказывается слишком близко к его собственной, и Саске тут же отдергивает руку, спасаясь от заветного прикосновения. – Прости. Для него это единственный запрет. Саске позволено смотреть, но не притрагиваться, и он научился довольствоваться тем, что есть. Итачи всегда напоминает ему, что будет, если брат прикоснется к нему. Одна мысль об этом заставляет Саске содрогнуться. * Облака все также лениво ползут по небу. Проходят дни. Иногда у Саске правда находятся дела где-то за пределами этого наполненного призраками леса, и он не возвращается сюда неделями, и все же, когда излюбленная тропа приводит его к реке, он неизменно обнаруживает Итачи у воды. Тот уверяет, что ему не скучно находиться здесь. Саске приносит ему книги из ближайшей деревни, играет с братом в блинчики прибрежными камешками и подолгу глядит вдаль. Итачи вспоминает детство, и Саске застывает, не в силах справиться с медовым наваждением. Вместе они собирают в лесу землянику – Итачи очень нравится ее дивный свежий вкус. – Они словно хрустальный ветер, – говорит Итачи, и его губы окрашиваются цветом спелых ягод. И как он может быть неживым, думает Саске, ощущая, как жар с чужого рта передается ему. Этот светлый, говорящий запутанными фразами Итачи вовсе не был похож на леденеющий труп, что Саске оставил на камнях, измазанных их кровью. Образ, маячивший в ежедневных ночных кошмарах, отступил, когда Саске нашел брата вновь. И он не намерен был отпускать его. – Сегодня я хочу провести с тобой весь день, – говорит Саске, останавливаясь рядом с Итачи, от нечего делать заплетающим волосы в косу. На спокойном лице брата скользит виноватая улыбка. – Тебе, должно быть, очень скучно со мной, отото. – Ничуть! Мне… действительно нечем заняться сегодня. Никаких важных дел, – Саске осекается, приходя к печальному выводу, что у него в принципе больше нет важных дел. И это относится не только к сегодняшнему дню. – Что ж. Давай тогда пройдемся немного. Белая юката скользит меж сосен. Братья заходят в чащу, и то, как чуть морщится Итачи, когда они проделывают свой путь по жесткой земле, заставляет Саске скинуть свои ботинки. – Держи. Итачи смотрит на Саске искоса, но не противится, напротив, с радостью, скрытой в уголках темных глаз, надевает на свои голые ноги чужую обувь. Должно быть, она ему чуть велика. – А как же ты? – Я привык. Маленькая полянка встречает их птичьим чириканьем и цветением. Так странно, во всем мире спелые фрукты уже тяжелят ветви, а тут – нежные лепестки волнуют взгляд. Саске срывает парочку, убивая жизнь своей неосознанной грубостью. – Можешь вплести их себе в косу? – просит Саске, когда они с Итачи присаживаются на поваленную березу, чтобы передохнуть. Кладет цветы рядом с чужими коленками, тут же уводя ладонь подальше. – Да ты романтик, братец, – усмехается Итачи, вынуждая Саске в смущении потупить взгляд. Возможно ли, что Итачи обо всем знает? Понимает ли, какое значение Саске вкладывает в слова «старший брат»? Ну что ж, даже если так, Саске уже все равно нечего терять. Тонкие пальцы все же вкладывают хрупкие лепестки в вороньи пряди. Саске думает, что эти цветки прямо как Итачи – тоже способны рассыпаться от одного касания. Для Саске это мучительно – не сметь притронуться, но Итачи говорит ему, что как только брат сделает это, он сразу уйдет. Исчезнет. Превратится в свет. Для Саске даже возможность этого страшнее любого запрета, так что он и не пытается сотворить невозможное. «Ты так далеко от меня» – проносится в голове раз за разом. День за днем. Итачи похож на солнце, которое ему никогда не достать. * – Саске, ты же знаешь, как называется эта река? Узкие ступни Итачи легонько касаются воды, пуская по ней поющие круги, а его взгляд задумчив и непонятен. Саске невесело улыбается. – Конечно, я прихожу сюда не первый раз. Шиката, я прав? – Как думаешь, сколько лет она уже течет в этих местах? Сколько чужих подвигов и слез успела повидать? Нам бы поучиться у нее мудрости. – Это всего лишь река, нии-сан. – И однако… - Итачи облизывает губы, и Саске замирает в ожидании: быть может, сейчас Итачи скажет ему что-то действительно важное, объясняющее его вечное присутствие. Но он произносит только: – Я чувствую, что в ней скрывается что-то, не предназначенное для людских глаз. – Вечно ты говоришь что-то запредельно умное. Совсем не изменился, – жалуется Саске, подходя ближе и замечая на губах Итачи легкую усмешку. – Давай лучше наловим рыбы, пока еще не стемнело. Я хочу поужинать с тобой. Окунь получается донельзя вкусным. Даже проведя года в странствиях, Итачи так и не оставил привычку любой продукт превращать в шедевр. Когда солнце полностью оседает за высокими травами, Саске уже в одиночестве доедает ужин. Сытый и разморенный, Саске добирается до дома, чтобы создать хоть какую-то видимость жизни. Чтобы завтра вернуться на место, присвоенное двумя людьми. – Что за вид? – М-м? – Саске выныривает из топкого омута мыслей, в который он как всегда погрузился по собственному желанию, и вопросительно смотрит на Итачи. Тот сидит, поджав под себя ноги, с книгой, что принес ему Саске сегодня. Кажется, поэзия эпохи Эдо не особенно впечатляет Итачи, так что его тяжелый взгляд сосредотачивается на брате. – Одежда вся потрепанная, глаз за челкой не видно. Да и ты давно не брился. – Ну, конечно, тебе-то бриться не нужно, – язвит Саске. – Ты действительно решил прочитать мне лекцию про мой внешний вид? Итачи ничего не отвечает, только чуть хмыкает, совершенно точно зная, чем заканчиваются их обычные споры. Когда Саске возвращается вновь, с гладко выбритым лицом и рубашке, найденной на чердаке дома, в глазах Итачи вспыхивает странный свет, а потом он удовлетворительно кивает. Саске хочется верить, что брат находит его красивым. – Так уже лучше. А волосы почему не постриг? – Хочу оставить, как есть. – Из-за риннегана? – Да, – Саске заправляет прядь за ухо в попытках скрыть явную ложь своих слов. Если Итачи захочет, он и так сможет прочитать на лице Саске истинную причину. Его волосы стали так длинны, что когда Саске перехватывает их резинкой, то в мутном зеркале над раковиной видит своего брата. Закрыв кран и подождав пару секунд, Саске целует холодную поверхность. * Лето тянется вечно. Роса омывает босые ступни, изнеможённые долгой ходьбой. День рождения Итачи уже давно позади, но Саске не может не думать о том, что они оба оставили это без внимания. На кожу цвета слоновой кости с крапинками родинок больше не ляжет ни одна морщинка или шрам. – Веер? – Итачи смотрит на Саске с какой-то потайной грустью, принимая подарок, и младший брат считает мгновения, когда их пальцы одновременно касаются продолговатой вещи. – Честно говоря, я не знал, что тебе может понадобиться, а здесь хотя бы красивый рисунок. Взгляни. Итачи разглядывает чудный узор под лучами света, щурясь по привычке. На красном полотне – хризантемы с шестью лепестками, сплетенные между собой тонкими линиями ветвей. Узор назывался Кику-монъе, и Саске он неожиданно приглянулся – кругленькие хризантемы походили на солнце. Веер был прочный, с острыми краями, способными с легкостью искромсать бумагу. Видимая красота и таящаяся за ней опасность. – Тебе не нужно заботиться обо мне, Саске, – вздыхает Итачи, и тот сразу же ощетинивается. – Это всего лишь гребаный веер. Если не нравится, я отнесу его обратно на рынок. – Нравится, – чуть погодя произносит Итачи с улыбкой, но его взгляд все также печален. – Иногда в этих местах бывает жарковато. Они идут вниз по течению и останавливаются у шустрого ручейка, который Саске обнаружил совсем недавно во время прогулки. Итачи присаживается рядом с водным потоком на колени, и Саске на миг кажется, что они перешептываются друг с другом. Кто знает, может быть, Итачи способен и на такое, его нельзя обвинить в отсутствии оригинальности. Саске рассказывает Итачи о том, как изменились деревня и его друзья, чьи лица он, честно говоря, предпочел бы забыть. Итачи говорит, что ему нужно быть ближе ко всему этому. – Зачем? – спрашивает Саске скорее устало, придвигаясь к желанному телу практически вплотную. – Я хочу быть ближе к тебе. – Увы, но это невозможно. Итачи оборачивает к нему свое красивое лицо. Другим может показаться, что оно выточено из мрамора каким-нибудь искусным мастером, но Саске не сомневается в том, как горяча чужая кожа и кровь. Солнце медленно движется к закатной полосе, и все, чего хочется Саске, так это чтобы Итачи остался с ним. Желание настолько сильное, что он произносит четко и без стеснения: – Ты не знаешь об этом, Итачи, но я люблю тебя. – Ты ошибаешься, – в голосе брата сдержанность и потайная ласка. – Я уже давно знаю об этом. – Нет, не знаешь. О том, как я люблю тебя на самом деле. – И опять же ты ошибаешься. Итачи склоняется совсем близко, и Саске охватывает жгучий страх и вожделение при мысли о том, что тонкие губы почти касаются его собственных. – Если бы было можно, ты бы… – Да, – тихо отвечает Итачи на неозвученную мысль. Радость и чувство безысходности вспыхивают в груди Саске одновременно, и он поднимает руку, позволяя пальцам замереть рядом с чужим ртом. – Как бы я хотел поцеловать тебя. – Сделай это, Саске. Давай. Голос Итачи наполнен странной силой, которой Саске хочется отдаться полностью, но он вовремя спохватывается, и глядит в темные глаза напротив с вызовом. – И что же я буду делать дальше? Ты уйдешь навсегда, а я останусь здесь в одиночестве? Ты этого хочешь от меня? – Я уже ничего не могу желать. Я не живу, и, однако же, что-то держит меня здесь: то ли эта река, то ли твое присутствие. Видимо, это не в моих силах – решать, можно ли мне покинуть это место или остаться. В сердце тревожно колет от неожиданной догадки. Саске сглатывает скопившуюся из-за зарождающегося в теле возбуждения слюну. Он всего лишь эгоистичный мальчишка. Мир наполнен несправедливостью, а Итачи, кажется, впитал ее вместе с грудным молоком. У него никогда не было выбора. А теперь даже после смерти, когда его душа должна была наконец обрести заслуженное спокойствие, Саске все еще продолжал его мучить. – Нии-сан… ты хочешь уйти? – как Саске не старается, его слова звучат жалобно. Он не представляет, что будет делать один, без Итачи. Но в то же время, он сделает все, что скажет ему брат. Даже оставит его, если потребуется. – Мой глупый маленький брат, – рука Итачи застывает над его лбом в знакомом жесте. – Когда-нибудь ты придешь, но меня здесь уже не будет. Тогда просто посмотри в реку, и ты все поймешь. Но перед этим ты все же прикоснешься ко мне, я обещаю. Саске чуть посмеивается с облегчением: Итачи пока что здесь, и это все, что нужно. Как же легко и правильно – делить с кем-то любовь, пускай это родной брат, человек, который привязан к тебе с момента рождения. И как же это печально – быть влюбленным в мертвеца. Саске жил прошлым и не был в состоянии что-то с этим поделать. Да и зачем, когда Итачи смотрит на него с нежностью, и на его губах угадывается улыбка – счастья или смирения, это остается для каждого из них загадкой. * С каждым днем трава становится все гуще, а тени мягче, и Саске позволяет себе назвать брата «возлюбленным» в мыслях. Что-то неуловимо меняется. Саске чувствует на языке привкус вины, но сердце все еще наполнено тяжелым спокойствием. – Я так устал, – произносит Итачи, когда они лежат в траве перед закатом, вновь проводя вместе медовый вечер. Саске играет пальцами с пухом камышей, но тут же оборачивается на чужие слова. – Что мне сделать для тебя? Итачи призадумывается. – Спой мне. В детстве у тебя всегда хорошо получалось. – Ну, мне же нужно было хоть в чем-то тебя превзойти. И какая удача, что у тебя нет слуха. – Тогда докажи, что твои слова – не обычное бахвальство. – Да, но… я не знаю ни одной песни. Мы заучивали сложные, но бессмысленные стихи в академии, а на миссиях было много забавных песен с отборным матом, хах. Но, понимаешь, я как-то все позабыл. – Саске взъерошивает волосы на макушке, и тут же у него в голове проносится яркая картинка из прошлого. – Хотя, кажется, есть кое-что. Колыбельная. – Если это тяжело для тебя, то не стоит… – Мама пела ее мне в детстве, помнишь? – продолжает Саске, не принимая слова брата во внимание, и тот заметно расслабляется. – Ты тоже иногда оставался в моей комнате, чтобы послушать. – Ты так похож на нее, Саске. Странно, я плохо помню ее лицо, но, глядя на тебя, вижу так точно. Пожалуйста, пой. Итачи чуть улыбается, прикрыв веки, и за это выражение на родном лице Саске готов отдать все блага мира. – «Почему летняя звезда красна? Прошлой ночью мне привиделся грустный сон. Я плакал и говорил с красными глазами». Саске поет, а его взгляд скользит по кронам деревьев, в которых путаются закатные лучи и птицы, по реке, отражающей все это великолепие, и лишь затем возвращается к брату. Тот не открывает глаз, и Саске кажется, что Итачи действительно уснул. Будто бы его разморило под конец долгого рабочего дня, а теперь он вернулся домой и отдался мягким простыням, звонкому голосу и приятной усталости. – «Почему летняя звезда потеряла свой путь?» Глубокие борозды под веками, в которых скопились тени, аристократичная шея и крепкое бледное тело. Итачи красивый и действительно уставший. Саске знает, что когда-нибудь придет время для расставания, и он практически смиряется с этой мыслью. – «Я ищу ребенка, который ушел, вот почему мне снятся грустные сны». Саске замолкает, и река вторит его чистому голосу, еще не до конца подёрнутому отчаянием. Последние янтарные лучи падают на резные верхушки сосен, и Саске прикрывает глаза, чтобы сохранить этот свет в себе навечно. А когда распахивает веки, Итачи уже нет рядом. Только теплится земля, на которую Саске кладет ладонь, перед тем как сам впадает в суетное беспамятство. На сизом небосклоне начинают загораться первые звезды. Саске обнимает брата во сне. * Ночь проходит за пару дуновений старика-ветра и криков совы. – Саске… Саске, ты все еще лежишь? Так весь день проспишь. Мир наполняется красками, когда Саске разлепляет веки и зевает, еще не способный на какие-либо мысли. Где он, черт побери, находится? Неужели отключился прямо на берегу? Склонившийся над ним Итачи протягивает ему гребешок, недвусмысленным жестом указывая на чужие разметавшиеся по земле лохмы. – Вечно ты меня опекаешь. Я уже не мальчик, – бурчит Саске, поднимаясь и все же принимаясь расчесывать жесткие спутанные волосы. Он – не Итачи с его вечной аккуратностью; ему в принципе плевать. – Умойся и будем завтракать, – приказывает Итачи, игнорируя чужие слова, и Саске покорно вздыхает. Когда он загребает студеную воду, то не замечает ничего необычного на ее шелестящей поверхности. Почти все время они лишь сидят рядом, глядя друг на друга то украдкой, то сталкиваясь чернеющими, одинаковыми глазами, в которых то и дело сквозит обреченность. На ладони у Итачи устраивается белая бабочка, почти что сливаясь с кожей и широким краем юкаты. Саске наблюдает за тем, как забавно она шевелит своими усиками – хрупкая бледнолицая красавица. Итачи недвижим: то ли боится спугнуть чуткое насекомое, то ли просто вновь настолько далеко в своих мыслях, что не замечает ничего вокруг. Лишь спустя несколько длинных минут тонкая полоска бледных губ размыкается, чтобы выдохнуть тихое: – Пора. – Что, уже? – опечаливается Саске, и Итачи коротко кивает. Бабочка чуть ведет своей крохотной головой. Саске не нравится, что она сидит на руке брата так, словно его не существует. Словно он не живой, а всего лишь выдумка его воспаленного мозга, которая рассыплется от мимолетного касания. Или же могильный камень – холодный и безмолвный. Нет, Итачи здесь, с ним; Саске кожей ловит исходящий от сильного тела жар, впитывает в себя каждое произнесенное слово. И то, как двигаются изысканные крылья, словно рождая причудливую песню, как устремлены на бабочку серьезные глаза, в которых скользит понимание, заставляет Саске стиснуть зубы в немой ярости. Это его Итачи, только его! Как смеет кто-то еще касаться чистой кожи, волновать ее взмахами крыльев, звать брата куда-то вдаль? Саске хочется уничтожить эту призрачную красоту, прихлопнуть ладонью ни в чем не повинное существо, отобрать жизнь и подарить ее другому. – Что с тобой? – Итачи поворачивается, неловко ведя ладонью, и бабочка упархивает, оставляя Саске злиться на самого себя. Надо же, снова вышел из себя из-за какой-то мелочи, практически не существующей. – Ничего. Думаю, мне пора домой. Итачи смотрит ему вслед с нечитаемым выражением в глазах. На просторном футоне, предназначенном не для одного человека, Саске никак не заснуть. Лишь под утро у него наконец получается отключиться от мира, наполненного лишь пряным образом и чудовищным предчувствием. * Гроза разрывает воздух весь следующий день. Саске никак не удается избавиться от горечи и чувства беспомощности, зародившихся в нем совершенно внезапно, и ни горячий чай, ни перебирание воспоминаний в голове не помогают. Что-то случилось. Если он не убедится, что с Итачи все в порядке, то не сможет даже нормально дышать. Саске выбегает на грохочущую улицу, летит напролом через лес, ломая трещащие ветки от нетерпения, на заветный берег. Река в неистовстве пляшет, выплескивая себя на травяной покров, и Саске блуждает растерянным взглядом по окрестностям. Никого. Вся его одежда уже насквозь пропитана соленой водой. – Нии-сан! – зовет Саске, пробуя перекричать звуки буйного леса, но в ответ получает лишь тишину. – Черт бы тебя побрал, Итачи, где же ты? Саске падает на колени, царапая скользкую землю на том месте, где обычно сидел Итачи, задумчивым взором пронзая речное сияние. А теперь здесь ни частички тепла, словно все эти дни – не более чем гендзюцу, которое Итачи оставил ему после смерти. Нет, он ни за что не поверит в это. – Ушел, – произносит Саске настолько тихо, что не слышит даже собственных слов, только оглушающий свист ветра стоит в ушах в жутком намерении порвать барабанные перепонки. А затем поднимает голову и кричит в сторону реки со всей яростью: – Ушел и даже не позволил мне прикоснуться! Ты лжец, Итачи! Ты обещал мне… «Когда-нибудь ты придешь, но меня здесь уже не будет. Тогда просто посмотри в реку, и ты все поймешь». Что это означает? Понадобилось же Итачи говорить загадками… Саске склоняется над водой и глядит во все глаза, но все, что ему видится в тревожном течении реки – так это его брат в собственном отражении. Мраморная кожа, острый угол подбородка и влажные темные пряди, спускающиеся ниже плеч. Итачи. Саске подается вперед и ударяется лицом о водную гладь в намерении достать до родного лица, слиться с ним в единое целое. Саске захлебывается водой и отчаянием. Сейчас он не в состоянии найти ответ. – Что я должен понять? Тело поднимает ввысь огромной волной – и как только река способна на такое безумство? – а затем бросает вниз. Саске ничего не чувствует. Только клочок пустоты внутри, отчаянно жаждущий присутствия брата, разрастается с каждым мигом, и Саске не противится. В какой-то момент он просто закрывает глаза и даже не чувствует разницы, словно свет в мире для него давно уже погас. Он отпускает попытки бороться и позволяет реке нести его, куда вздумается. Как сквозь дрему Саске слышит тысячи чужих голосов: красивых и звучных, мужских и женских, зовущих его к себе. Строгий тон отца, песнь матери, осторожные слова друзей, оставивших его. Почему же он не слышит его голос? Сознание медленно ускользает от него. Саске впускает в себя темноту, задыхаясь от ее тяжелой хватки на своем горле, вырывающей душу. В последний момент ему все же кажется, что чье-то тепло подхватывает его, спасая от режущей тело воды. * Саске просыпается с жуткой головной болью. Отпихивает от себя что-то душное и назойливое и, протирая утомленные веки, поднимается с земли. Взгляд находит темное полотно неба с россыпью звезд на нем, дышащий жаром костер и человека рядом с ним. – Итачи, – выдыхает Саске сначала с облегчением, а потом, когда тщедушные порывы начинают захватывать разум, с явной злостью, – где ты был? Сомнения закрадываются в душу, когда он смотрит на тёмный силуэт возле костра: Итачи молчит и пронзает своим взглядом младшего брата. Волосы непривычно растрепаны, а ворот юкаты распахнут, словно Итачи торопился, собираясь. Тёмный силуэт. Саске распахивает глаза в удивлении. Итачи никогда не приходил сюда ночью, не позволял младшему брату глядеть на то, как таинственно серебрится белая кожа, делая его похожим на древнее божество. Почему же сейчас вдруг появился здесь? Тело обдувает влажный ветерок, оплетая его песчинками и искрами костра, и Саске наконец понимает, что сидит на земле абсолютно обнаженным. Все, что у него есть, так это откинутое одеяло, будто бы сплетенное из диких горных трав, поражающее своим теплом. – Как ты... – Саске замолкает на полуслове, недоумевая, каким образом Итачи смог снять с него одежду. Саске не ощутил его прикосновений сквозь плотную дымку сна. Неужели его брат – все же бестелесный призрак, обреченный вечность скитаться около этой реки? Или он спит сейчас? Саске моргает, пытаясь прогнать наваждение, но лицо Итачи все еще слишком реальное, хоть и более встревоженное, чем обычно. – Ты мог заболеть или погибнуть. Зачем ты полез в реку в такую бурю? – брови Итачи строго сужены у переносицы, а сам он помешивает что-то в непонятно откуда взявшемся котелке. Саске чувствует запах смородиновых листов и шалфея. – Прости, нии-сан, – все попытки преобразовать ярость и самоуверенность в значительный ответ терпят поражение под чужим давящим взглядом, и Саске поджимает под себя ноги. Ему вдруг становится стыдно, что вот он – обнаженный и беспомощный, испуганный котёнок в сравнении с несгибаемым и прекрасным старшим братом. А ведь вчера он действительно был так жалок, что даже не старался этого скрыть. – Просить прощения должен я, – неожиданно произносит Итачи и передает младшему брату чашку со сваренным настоем. Саске ошпаривает руку: ему кажется, что кончики чужих пальцев намеренно коснулись его. – О чем ты? Некоторое время Итачи в молчании наблюдает за тем, как Саске пьет целебную жидкость, согреваясь. И только затем его серьезные слова врезаются брату в уши. – Все, что я успел подарить тебе при жизни - так это боль. Я старался сделать все, чтобы ты был счастлив, но до самого последнего мгновения я лишь лгал и мучил тебя. И я думал, что искуплю свою вину, оставшись здесь и позволив тебе самому решать нашу судьбу. Но я был не прав. Гораздо лучше тебе было бы не видеть меня больше. – Почему ты говоришь это? Я был счастлив встретить тебя здесь. – Я думал, что смогу помочь тебе, но я слаб, как и любой призрак, скитающийся в этих местах. – Никакой ты не призрак, – возражает Саске, игнорируя сожаление в глазах Итачи. – Даже если я не могу притронуться к тебе, все равно знаю, что ты живой! Слышится короткий вздох. Итачи манит Саске ладонью, и тот садится совсем близко к костру и чужому плечу, грея ледяные конечности над пламенем. Все, что ему нужно, сейчас рядом с ним. Или же он ошибается? Рука Итачи останавливается у щеки младшего брата – несколько жалких сантиметров до молочной кожи, и весь мир застывает в глазах Саске. Готов ли он расстаться с ним? Сейчас, одно крохотное прикосновение, и Итачи уйдёт навсегда. Он ждал этого слишком долго, слишком долго держал брата на проклятой земле. Саске кротко кивает. Его лицо тут же обжигает – ладонь у Итачи сухая и тяжелая. Саске теряется в ощущениях и вцепляется рукой в его запястье, бесконтрольно шепча про себя обезумевшее «не уходи». Саске закрывает глаза, зная, что через мгновение весь его привычный мир рассыплется на мириады осколков. Несколько секунд он упивается доставшимся ему мимолетным счастьем, а потом поднимает взгляд на не сдвинувшегося с места Итачи. И… ничего не происходит. – Как такое возможно? Я думал, ты исчезнешь, стоит мне дотронуться до тебя. – Я уйду совсем скоро, но пока что у нас есть несколько часов. Неожиданная догадка ослепляет Саске мысли. – Так значит, все это время... – Да. Ты мог прикасаться ко мне. – Почему ты солгал? – голос у Саске возбужденно дрожит, он все еще не может поверить в то, что все это время брат был так близко к нему. – Как я и сказал, я всего лишь призрак, Саске. Подберись я ещё ближе, вполне мог бы утянуть тебя за собой на другую сторону. Вчерашний день был последним для меня. – Тогда почему ты вернулся? Итачи невесело улыбается кончиком рта, и в его томном взгляде все еще слишком много тайн. В сочетании с теплом его рук это становится невозможным, и у Саске едва кружится голова. – Я же обещал тебе. Плохой из меня старший брат, если я даже не могу сдержать свое слово. – Это значит, – Саске говорит тихо, боясь получить мучительный отказ, – я наконец могу прикоснуться к тебе? – Да, – выдыхает Итачи в пространство между их лицами и добавляет. – Это будет мой тебе подарок, взамен веера, что ты принес мне. Я все равно не смогу его забрать. Саске тут же подается вперед, прижимаясь к чужому рту своим неумело и по-детски торопливо. Итачи целует его с томительной нежностью, переходящей в пылкость, и Саске собирает с его языка вкус ягод и пресной воды. Волосы у Итачи чуть мокрые – наверняка нырял за непутевым братцем в реку – Саске взвешивает тяжелые пряди в ладони, прежде чем зарыться в них пальцами. – Я хочу, чтобы ты запомнил лишь то, что происходит сейчас, – слышит он чужой шепот, пробивающийся сквозь жаркое дыхание и шум сердца, сейчас один на двоих. Саске подхватывает его желание, губами припадая к тонкой коже на шее Итачи и вырывая из него тяжелый вздох. – Все, чего я хотел – это быть частью тебя, – шепчет Саске в ответ, чувствуя, как щеки и низ живота наливаются жаром, заставляя трястись от накрывших тело чувств. – Глупенький. Ты не часть меня. Все как раз-таки совсем наоборот. Юката волной скатывается с жилистого тела. Итачи ложится на землю, позволяя траве и чужим пальцам зарыться в спутанные пряди, и Саске нависает сверху. Любуется братом, его открытым и чуть подернутым наслаждением темным лицом, и не может сдержать стона, когда рука Итачи касается его, направляя. Саске кажется, что он взорвется в любую минуту. – Остановись, – выдыхает Итачи вместе с хрипом. Его глаза прикованы к небу, и на длинных ресницах выступает звездная пыль. Или слезы – сейчас разум Саске отказывается это понимать. – Я сделал тебе больно? Итачи качает головой из стороны в сторону, а затем кладет ладонь Саске на щеку, подражая самому первому прикосновению, и заставляет его повернуть лицо в сторону реки. – Взгляни. И Саске смотрит. Водный поток сияет изнутри, делаясь похожим на хрустальную тропу, волны поют тысячами голосов на языке старинных баллад. Итачи точно должен знать, о чем река говорит с ним. Это приглашение – только для него. – Она прекрасна, – произносит Саске как завороженный. А потом переводит взгляд на брата. – Ты прекрасен. – Саске... – Я знаю. Я отпущу тебя к ней, потому что, чтобы ты не говорил, ты хочешь этого. Ты живой, и ты заслужил покой. Но перед этим... в последний раз... Саске двигается, и, когда для них двоих становится слишком много этого густого воздуха, сахарного шепота и тянущихся между ними нитей удовольствия, он сцеловывает с губ Итачи последний стон. Тело пожирает судорога истинного восхищения и нахлынувшего покоя, и Саске падает в чужие объятия, чувствуя что-то невероятное впервые за долгие и долгие года. Он подлинно живой. Когда все заканчивается, Итачи стоит около реки, нагой и умиротворенный, и Саске смотрит на него с нагретой их телами земли так, как и должен – снизу вверх. Он держит в руках алый веер с причудливыми хризантемами и впитывает в себя низкий голос, что угасает с каждым дуновением легкого ветерка, взъерошивающего распущенные волосы Итачи. – Ты сильный, Саске. Прости себя и позволь себе жить. Утопи прошлое в воде и найди в ней настоящее. Первые рассветные лучи уже забираются на верхушки высоких сосен, делая небо похожим на молоко и пунцовые щеки брата; от грозы не осталось и следа. Итачи действительно пора, и Саске не пытается удержать его. – Я верю, ты сможешь, – Итачи улыбается, и в этом скрывается намного больше, чем в любых величественных балладах и признаниях. И Саске растягивает губы в ответ, скрывая за этим неприхотливым жестом жгучую боль, благодарность, печаль и долгие годы любви – единственной, на малую долю оставляющую Саске собой. И еще прощение. Саске не замечает, когда брат уходит, и он мысленно благодарит его за это – так легче. Он поднимается, босыми ногами прокладывает себе путь по тонущим в росе листьям к реке. Веер блестит в его руках, и он резкими движениями срезает им отросшие за месяцы пряди. Они падают в сияющую воду, уносясь вниз по течению – в ту сторону, куда, Саске уверен, ушел Итачи. Теперь уже навсегда. Саске смотрит на своё отражение. Его губы трогает улыбка – кажется, он наконец начинает понимать. Его нос, его зацелованный рот, его дыхание, согревающее дымчатый воздух. Это действительно он, и его путь начинается здесь, а отнюдь не заканчивается. Еще некоторое время Саске сидит у воды, прощаясь с этим местом, пробуя выбросить из памяти все, кроме последних часов – ночи, когда они жили и были счастливы. Вдвоем. А затем поднимается с колен, накидывает на себя уже сухой плащ и идет по дороге в мир. Теперь он знает. Итачи хотел, чтобы он в первую очередь был собой и попытался прожить свою наполненную светом и чернильной густотой, как и у всех людей, жизнь, прежде чем вернуться к этой реке, провожающих мертвых на другую сторону. Лишь тогда он сможет поведать им свою историю и запеть вместе с ними. А пока Саске дышит и смотрит вперед глазами брата, душа Итачи продолжает жить в нем, помогая ему проходить собственный путь. Итачи верил в это всем сердцем, а, значит, Саске должен попытаться. Когда он наконец покидает лес, цветы с деревьев осыпаются, а бурное течение реки замирает в ожидании.