Он ему дорог

Он ему дорог. Но понимание этого, как иногда может показаться, простого факта пришло к нему только тогда, когда он уже со слегка подрагивающими коленями стоял у больничной койки. Он не мог поверить, что его напарник попался и сначала был абсолютно уверен, что тот это предвидел и подготовил всё на такой случай. Но сейчас ситуация казалась непредвиденной… Когда парень с множеством ран, перемолов, кровотечением и чуть не задетой сонной артерией лежал без сознания вторые сутки. Он был до сих пор прекрасен, даже так, но вот только не было на его лице больше той лёгкой улыбки с издевкой, темные волосы, ярко отливающие обычно на солнце, потускнели, а лицо, до этого светящееся здоровым румянцем, поблекло. Но надежда есть, а ведь это самое главное!.. ведь так? Хотелось врезать ему, врезать со всей силы прямо по бледному лицу, не выражающему ничего кроме спокойствия, чтобы очнулся, хотелось кричать и обвинять его в том, что он ничего не предпринял, чтобы сейчас быть в полном здравии! Хотелось, как ни странно, вновь услышать его невыносимый голос и с гневом наброситься на него после очередной, уже даже не смешной шутки на счёт глупости напарника. Голову посещали страшные непрошеные мысли. А вдруг брюнет, «отдыхавший» сейчас в палате, сам только и хотел такой участи? Ведь как тогда обьяснить его поведение? То, что он не очнулся, что подключен к множеству больничных аппаратов, раздражающе пищащих и гудящих. Немыслимо, он бы такого не допустил. Его напарник сейчас до сих пор сидел у кровати «больного». Рыжие волосы совсем не выглядели задорно приподнятыми и закрученными на концах, не падали забавно на лицо их владельца, не светились они больше медью. Голубые глаза стали почти как стеклянные и от усталости покрылись проступившими на свет красными сосудами. А тонкие губы скривились, казалось, от злости к самими обстоятельствам. Поверить он не мог, и пытаясь сглотнуть назойливый ком в горле, продолжал упорно сидеть тут, насупившись и оставшись почти без сна. Его всё раздражало, всё без исключения выводило из себя, включая молчаливость его партнера. Но держась и не поддаваясь соблазну крушить от гнева всё на пути, он оправдывал желание устоять и не впасть в искушение только тем, что при таком раскладе они оба смирно лежали бы и дальше, ведь гнев рыжеволосого действительно был неконтролируемым. Тогда он не сможет помочь напарнику, когда тот очнётся Если он очнётся… Но всё же, больше всего страшился того, что волнуется. Ведь никогда он не принимал коллегу близко к сердцу и прямо высказывался о том, как яро желает его смерти. Слова «друг» для них и в помине не существовало, но сейчас всё это хотелось стереть, потому что другие эмоции проявились в этой обстановке. Стоило всего лишь посмотреть с другого ракурса, и приоритеты тут же менялись. Очнулся Жив Неровно дыша рывками через кислородную маску, от только и мог оглядываться по сторонам полузакрытыми глазами. Страха в его взгляде не было, он не искал поддержки, но казалось, что это просто укрыто за сонливым тягостным взором. Даже приподняться не было сил, а все тело будто не слушалось или крепко пережато бинтами. Сам пострадавший сейчас, вероятно, смеялся над своей глупой ошибкой, которая привела его в это беспомощное положение. Но он был слишком слаб, чтобы что-то сказать. А так хотелось передать, хотелось сказать что ему на самом деле жаль, подколоть и посмеяться, когда будет уворачиваться от очередного удара, хотелось несмешно пошутить. Но пришлось лишь выслушивать яростную декламацию от своего сотоварища о том, что нужно жить, и просто так он его никуда не отпустит. Ведь он боялся, голубоглазый правда очень боялся того потерять, бесследно. Хоть сам этого до сих пор не осознавая и старательно отрекаясь от этой неприятной ему мысли, усердно себя разубеждая он заверялся, что ему всё равно на судьбу товарища. «Нужно жить! И ты будешь жить, понимаешь? Попробуй только, идиот, я тебя своими же руками!..» Возвратился домой на третью ночь по настоятельной просьбе врачей, сходивших с ума от этого неистового дуэта. Захлопнув дверь ногой на ходу и даже поленившись закрыть на ключ, тут же резким движением отдернул верхние пуговицы рубахи, которая своим воротником душила его долгое время и шумно вздохнул. Шляпа отлетела в дальний угол комнаты, а ее обладатель тут же повалился на кровать, не в силах окончательно переодеться. Одежда была совсем измята и потрепана и почти ничего не осталось от присущей ей былой ухожености. Спать неистово хотелось, а голова совсем не слушалась, отключаясь, но неопределенный страх не покидал и заставлял прокручивать в мыслях сотни не самых лучших сценариев. Казалось странным, ведь его основным временем работы была ночь и в тьме он начинал по-настоящему существовать, но усталость одолела и утомление опустилось на плечи. Рассветное солнце было как всегда прекрасно, но назойливо засвечивало комнату. Было всего 7 утра, но он уже поднялся, не в силах более бездействовать, это изматывало ещё больше, чем работа. Приподнявшись на локтях и слегка помотав головой, может чтобы освежить мысли, или чтоб убрать пряди запутавшихся волос с глаз, он решил привести себя в порядок. Бесцельно пошарив по кухонным полкам рукой, ещё сонным взглядом он не приметил ничего кроме плотно закрытой бутылки дорогого коллекционного вина. Ценители действительно были бы рады такой удачной находке в этот момент, но наш молодой человек только посмотрел на алую жидкость, красиво переливающуюся ярко-красным светом от восходящего солнца, понаблюдал за тем, как плавно стекает алкоголь с прозрачных стенок бутылки, и как ни странно, с небольшим чувством отвращения поставил бутылку на место. Пить сейчас совсем не хотелось, ведь тогда он может окончательно потерять всю трезвость мыслей. Идя по улице до больницы, чтобы проведать своего коллегу, он между делом мысленно продумывал часть предстоящего диалога, чтобы не поступить безрассудно и не разбить в ярости голову пациенту, которому и так досталось. Он не знал, насколько долго будет задерживаться в палате, но надо было осведомиться в благополучном состоянии больного. Идти было жарко, а длинный чёрный плащ, лежащий на плечах и придающий большего пафоса, так и давил своим весом на своего изнеможённого жизнью обладателя. На узком переходе толпились люди, суетящаяся душная толпа старательно так и мешала пройти, сбивая с пути. Всё это раздражало, выводило из себя, а рвать и метать хотелось уже только выходя за приделы дома. Но лишь одна новость, пришедшая на телефон кратким, но очень важным сообщением, заставила всё внутри перевернуться, а на его лице за мгновение причитался весь спектр эмоций. После чего он сорвался с места. Он уже подбегал к палате, и с каждым шагом на сердце становилось всё тягостнее, волнительнее. Нервным рывком он схватился за рукоятку двери и отдернул. Перед юношей представлялась картина, заставляющая его замереть в оцепенении, неровно дыша, широко раскрытыми глазами взирая на то, как врачи до последнего борются за жизнь, как последний вдох окутан чем-то запредельным и разрушающим хуже войны, как медицинский аппарат издал продолжительный гудок. Первый раз в его взгляде читался полнейший ужас и неимоверный страх. Не разбирая ничего, он лишь кинулся к своему напарнику, резкими рывками хватая ртом воздух, сжав свои руки на волосах товарища и повторяя его имя, толи яростно крича, толи жалобно умоляя вернуться. Глаза его застыли во взгляде, полном отрицания. Его с ног до головы пробивала неистовая дрожь, но он ничего не мог поделать. Жалок. Не смог удержать в жизни важного ему человека. Не смог защитить. Нельзя было оставлять его в эту ночь здесь, нельзя!.. На глазах стало влажно. Но в этих слезах, полных боли и отчаяния, не было уже никакого смысла. Он ему дорог Был