Вопреки

Вот и кончилась тетрадь, а повесть недописана Прости меня, но... Обрывается строка, в жизни так бывает Что дальше я и сам не знаю... Мелазде К. Вопреки – это небесная лазурь, подкрашенная закатными сумерками. Это сияние звезд в полупрозрачной воде темной реки. Это тишина ночи, нарушаемая лишь шелестением зеленой листвы. Вопреки – это ты, тот, кого я встретил, кажется, целую вечность назад. Ты не врывался в мою жизнь. Не крушил устои и мораль. Не переворачивал привычный уклад. Ты пришел однажды пасмурным утром, стряхнул с черного зонта капли и поправил короткую кожаную куртку. Я понятия не имею, что привело тебя в мое маленькое кафе, но я был рад посетителю в то утро. Ты заказал эспрессо. Черный, крепкий, терпкий кофе. Отражал ли он твою сущность? Я не знаю. До сих пор не знаю. Но тогда я подумал, что этот кофе очень подходит к твоим глазам. И хотя меня тянуло разбавить эту темноту молоком, я просто предложил тебе к кофе одно из своих любимых пирожных. Помню твою удивленно вскинутую бровь, и едва заметный благодарный кивок. Мы не обмолвились ни словом. И все что у меня тогда было – это обрывки воспоминаний. Кольца на слишком уж мужских руках. Серьезное, чуть задумчивое лицо. Белая футболка. Широкие кожаные браслеты. Черный рюкзак. И цепочка на шее, с замком в виде наручников. Ты был таким странным. Таким… не знаю, не похожим на других, что ли. Когда ты уходил, я с улыбкой попрощался и попросил приходить еще. Тогда я думал, что вижу тебя в последний раз. И как же я был рад, когда понял, что ошибся. Ты пришел через несколько дней. Снова один. Но уже поздно вечером. На тебе было пальто, шарф и большие наушники. Ты подошел к прилавку и, постояв пару минут, ткнул пальцем в то пирожное, которое я предлагал тебе прошлый раз. - Есть ли у вас что-нибудь такое же, но менее сладкое? Я поджал губу, чтобы не рассмеяться. Определенно вкусы у нас с тобой не совпадали. В тот вечер ты пил вишневый сок, ел мятное мороженное и листал фотографии в своем большом фотоаппарате. Не помню когда я начал тебя ждать. Кажется, это случилось в четвертое твое посещение. В тот день был сильный, пронизывающий ветер. Ты зашел со взлохмаченными волосами, а из-под пальто выглядывал большой ворот белого свитера. Кажется, я предложил тебе попробовать марокканский чай с пахлавой, и кажется, ты даже согласился. Да, определенно согласился. Потому что потом всегда заказывал у меня этот чай с мятой и пряностями. Наверное, я бы не догадался о том, что тебя стоит ждать, если бы ты не забыл тогда у меня свои фотографии. Стоит ли говорить о том, насколько красивы твои работы? Думаю, что это совсем не обязательно. Но в тот момент, когда я впервые прикоснулся к твоей папке, затянутой в коричневую кожу, я понял, что очень хочу твоего возвращения. Ты пришел на следующий день и, не говоря ничего, я пододвинул к тебе бокал чая и твой альбом. Именно тогда я узнал твое имя. Это случилось 22 октября. Впервые мы увиделись с тобой вне моего кафе через пару недель. Моросил мелкий дождик, а пожухлая листва едва слышно чавкала под ногами. В библиотеке, куда я забрел, в надежде отыскать одну редкую книгу, было пусто. Конечно, вечер четверга, в принципе, не располагал к походам в такие места, но все же, я был немного удивлен, когда меня встретил совершенно пустой холл. С тобой мы столкнулись у полки с литературой на иностранном языке. Я искал кельтские легенды, а ты, кажется, историю русского севера. Помню, я сидел на полу и листал большую энциклопедию по древним эпосам, когда услышал твое удивленное «что вы тут забыли?». Это было как в кино: так по-глупому забавно, что я не удержался и позволил себе тихо рассмеяться, вызвав у тебя едва заметную улыбку в ответ. Потом мы еще долго сидели рядом друг с другом, и ты негромко рассказывал о своей поездке на крайний север России. О полярных льдах, северном сиянии и лютом морозе, который пробился под любую, даже самую теплую, одежду. Снова мы увиделись недели через три. Это было перед самым Рождеством. Оказывается, у тебя была командировка в Великобританию. Мы проболтали всю ночь. Давно уже моя кафешка не была открыта до самого рассвета. Ты поздравил меня с праздником и вручил большую коробку. Это был твой первый подарок для меня. «Беовульф» в оригинале. Моя самая любимая книга. Я плохо помню начала января. В канун Нового года скончался мой отец, поэтому праздника в нашем доме не было. На меня свалились все тяготы главы семьи. Организация похорон. Поминки. Церковь. Родственники. Бесконечные соболезнования. Мое кафе было закрыто в те дни. А я так хотел увидеть тебя. Но у меня даже номера телефона твоего не было. Потому… ты пропал из моей жизни на ужасающие полмесяца. После похорон я не надеялся, что увижу тебя снова, мне казалось, что прошло слишком много времени. Но когда пришел в кафе, то увидел конверт, потрепанный ветром и снегом. В письме, ровным, четким почерком ты просил меня связаться с тобой. Там был номер телефона, и даже твой адрес. Я не стал больше ждать. Когда ты открыл мне дверь, я понял, что невероятно отчаянно скучал по тебе. Я рассказал обо всем, что случилось со мной. О том, как приходилось отвечать благодарностью на тонны открыток с соболезнованиями. О том, как приходилось улыбаться всем, кто без сожаления пожимал руку на похоронах, желая удачи. О том, как вытаскивали мать, пытавшуюся покончить с собой. О бесконечных слезах и горе, которое, казалось, навсегда поселилось в нашем доме. Ты прижимал меня к себе и слушал, слушал, слушал. А я плакал в твоих руках. Плакал, как девчонка. Но ты ни разу не упрекнул меня в этом. Февраль принес другую беду. На тебя подали в суд. В те дни ты работал над портретами детей. Помню, ты всегда жаловался, что они тебя не очень любят. Но твое равнодушие к ним и их страх перед тобой, сыграли злую шутку с некоторыми родителями. Они обвинили тебя в педофилии. Глупое обвинение. Унизительное слушание. Клевета. Беспринципные статьи. Решетки на окнах. И темнота вокруг. В тот месяц тебя окружало слишком много грязи и предательства. Тебя оправдали, но для твоей покалеченной жизни, это уже не имело никакого значения. Я ждал тебя, приходил к тебе, улыбался, рассказывал о каких-то глупостях. И потом, дома, когда у тебя не осталось ничего, уже я обнимал тебя, выслушивая и стараясь поддержать, шепча, что все обязательно будет хорошо. Ты верил мне или я хотел думать, что верил… я уже не уверен. Весь март и половину апреля ты провел в поездках. Пакистан. Ирак. Афганистан. Чечня. Ты уехал на войну. Я просил тебя не делать этого. Я умолял. Но ты не послушался. В день, когда ты сел в самолет, мы впервые поругались. Я знал, что ты едешь туда, чтобы кровью смыть позор со своего имени. Ты хотел оправдания. И не только со стороны общественности. Ты искал нового себя, и твои поиски привели тебя на больничную койку в каком-то захудалом госпитале в Афганистане. Я не помню, как узнал об этом. Но первым же рейсом я вылетел к тебе. На свой страх и риск. Твое пораженное лицо, я никогда не забуду. Я стал завсегдатаем в той больнице, проводя у твоей постели долгие, темные ночи, полные перестрелок и слез. В скором времени, врачи разрешили мне увезти тебя в Сеул. Дома ты поправился очень быстро. Даже врачи говорили о том, что ты родился «в рубашке». Я был счастлив. Мы никогда не говорили с тобой о любви. Не было признаний. Долгих поцелуев. И страстных ночей. Не было даже мысли об этом… наверное. До тех пор, пока однажды, я не увидел, как ты целуешься с какой-то потрясающе-красивой девушкой. Не знаю, что в тот момент случилось со мной, но… еще никогда прежде я не чувствовал себя настолько беспомощным. Через несколько дней ты привел ее в мое кафе – познакомиться. Она была настолько совершенна, что я возненавидел ее. То, как ты держал ее за руку. То, как улыбался ей. То, как смотрел на нее. Все-все. Каждую деталь ее идеального гардероба я ненавидел. Это сложно объяснить. Как сложно побороть собственную ревность. Именно в те дни, я стал особенно мрачным и раздражительным. Ты приносил мне ее фото, рассказывал о ней, говорил о ваших планах. А я… просто молчал. Натянуто улыбался и молчал. Ничего другого я не мог. Признавшись самому себе однажды утром, что я влюблен в тебя, я потерял силы, чтобы рассказать об этом еще и тебе. Тем летом вы уехали к морю. И я решил, что в твоей жизни больше нет места для меня. Для влюбленного меня. Осенью мне пришло приглашение на свадьбу, которое я сжег не читая. Я ненавидел весь мир. Я желал, чтобы ты умер. Или, чтобы умер я. Но больше всего мне хотелось, чтобы с ней случилось что-нибудь ужасное. И… оно случилось. Твоя девушка попала в автокатастрофу. Я никогда не видел тебя таким. Ты сидел у ее постели и, сжимая ее бледные пальцы, плакал. Впервые на моей памяти. А я чувствовал себя отчаянно, бесконечно виноватым перед тобой и перед ней. В тот вечер я хотел напиться. До одури. До полного изнеможения. Но ты не дал. Пришел в кафе и вырвал бутылку прямо из рук. В сердцах, я накричал на тебя и сказал, что именно я желал ей подобного, потому что видеть вас вместе у меня не было никаких сил. Я никогда еще не признавался в любви столь отвратительным способом. Костяшки твоих пальцев разбили мне губу. И мы перестали видеться. Это было мучительно для меня. Вина. Тяжесть. Ненависть. Раскаянье. Все грехи мира, будто свалились на меня разом, грозя раздавить своей неподъемностью. И не имея возможности видеть тебя или ее, я начал ходить в церковь, рядом с больницей. Зачем? За прощением. За покаянием. За тем, что помогло бы мне стать прежним. Там я и встретил тебя снова, через затяжные 4 месяца. Ты сел рядом со мной и я сжался. Мне хотелось извиниться, хотелось упасть на колени и долго просить прощение за все, что я сделал, но я не мог даже двинуться. Ты повернулся ко мне и намотал на шею большой бело-красный шарф. - Не твоя это вина. А с Теян все в порядке. Она выписалась месяц назад. Я уткнулся в шарф, пахнущий тобой, и понял, что готов расплакаться. Я получил то прощение, за которым приходил сюда каждый вечер. Только легче почти не стало или стало, но я так и не понял этого. А потом я задал вопрос, который не стоило задавать: - Тогда почему ты оказался здесь? - Я пришел за тобой… Я увидел твои глаза. Близко, очень-очень близко. А потом почувствовал на своих губах вкус мяты. Ты целовал меня. Целовал! Боги, я не мог в это поверить! Нежный, грустный и полный какой-то непонятной тоски, твой поцелуй был совсем не таким, как я представлял. Мы целовались. Целовались впервые. Целовались в церкви. На глазах у Бога. Я больше не задавал вопросов. Ты не смотрел в глаза. Мы сидели над большим распятьем и знали, что за такие вещи уже не прощают. - Я женюсь через месяц. Придешь на свадьбу? - Нет. Но ты можешь устроить банкет у меня. - Родители Теян уже сняли ресторан. Я хотел сделать тебя свидетелем. - Я и так всю жизнь у тебя свидетель… - Да уж… - тихий смешок, - ты знаешь про меня куда больше остальных… - Вот-вот… - И все-таки, может быть… - Нет, спасибо… кстати, можно тебя кое о чем попросить? - М? - Та фотография… ну, где мы с тобой в Афгане, у тебя еще сохранилась? - Конечно. - Можно мне ее? - Я пришлю ее тебе завтра. - Лучше принеси ее сам. - М… Ладно. Ты пришел на следующий день поздно вечером, когда за окном шел дождь. Стряхнул свой черный зонт. Поправил пальто. Тускло блеснули твои кольца в неверном свете полутемных ламп. И на прилавке у меня появилась небольшая фотография в деревянной рамке. Ты и я. Смеющиеся. В обнимку. Ты в больничном халате, и с перевязанной рукой, я в простой, не самой чистой рубашке и с поцарапанным лицом. Я улыбнулся: - Хорошее было время… - Я могу приходить к тебе? - Я люблю тебя, так что… есть ли в этом смысл? Ты казался тогда каким-то подавленным. Помню, как ты протянул руку к моему кулону и тихо прошептал: - Можно я возьму? На память… Я снял его с шеи и аккуратно вложил в твою ладонь. Мне отчаянно хотелось спросить тебя, почему ты так поступаешь, но я не смел. Видя непроглядную тоску в твоих глазах, я не мог ни в чем тебя упрекнуть. Ты благодарно сжал в руках мой внезапный подарок и поднял на меня глаза: - Если я попрошу ждать меня, как и раньше, ты согласишься? - Если ты однажды вернешься… - Я вернусь. Ты надел мою цепочку на шею, коснулся своими пальцами моей ладони и вышел в ночь, оставив меня один на один с нашим одиночеством. Я сел на стул и уронил голову на руки. Вопреки всему… я готов ждать тебя… сколько угодно…