Самба белого светлячка

      Несмотря на то, что о Цукишиме ходит слава как о довольно холодном и отстранённом человеке, порой (преимущественно по утрам) угрюмом, саркастичном и в чём-то даже злом, — вещи, которые раздражают его до трясучки, можно пересчитать по пальцам одной руки.       К ним, например, относятся очень шумные люди, переполненные вагоны метро из-за отсутствия личного пространства, соседи, сверлящие стены в семь утра, и загадки.       Особенно загадки.       Потому что Цукишима любит, когда всё разложено по полочкам. Ему нравится знать ответы на большую часть вопросов, а если он их не знает, то сидит до утра, разбираясь в том, что вогнало его в ступор.       Как-то Ямагучи шутит, что внутренний перфекционизм Цукишимы возведён в предел абсолюта до такой степени, что тот готов пересчитать спички в коробке, лишь бы вычислить логику того, по сколько штук их туда закладывают.       Цукишима говорит, что Ямагучи дурак, но ночью не может заснуть, идёт в чёртов магазин, покупает спички и считает их одну за другой, пока не убеждается, что в коробке их семьдесят пять. Невыспавшийся и злой, утром он сообщает эту информацию опешившему другу и желает тому сгореть в геенне огненной, потому что Цукишима Кей ненавидит загадки.       К слову, любые — шарады, тайны древних цивилизаций, как работает электричество, почему коты виляют хвостами… Цукишима любит находить ответы, соединять точки одну за другой, пока не увидит узор целиком.       То, что он стал учёным и после университета планирует работать в музее, следовало ожидать.       То, что после третьего курса его позовут на стажировку, тоже следовало ожидать.       То, что Токио — большая деревня, стало неприятной неожиданностью.       Потому что стоит ему только выйти на нужной станции и свериться с картой — тут же врезается не в кого иного, как Куроо Тецуро.       Его Цукишима, кстати, тоже недолюбливает.       Потому что Куроо может быть очень шумным и назойливым, потому что ему нравится вести себя загадочно, потому что Куроо буквально клал с высокой башни на личное пространство, и если Цукишима однажды обнаружит в его квартире дрель, то это будет абсолютное комбо.       Не то чтобы ему очень хотелось побывать в гостях у Куроо.       Они столько лет не видели друг друга. Цукишима отшатывается от объятий, машинально замечая, что всё-таки перерос парня на несколько сантиметров, и хмурится.       — Цукки, какая встреча! — Куроо, кажется, нисколько не обижен холодным отношением, словно давно уже раскусил его как орех и понял, что дело в неловкости.       Потому что Цукишима не знает, как ему обращаться с парнем, — друзья ли они? Знакомые? Бывшие соперники?       Что делать в случае, если встречаешь кого-то, на кого ты был подписан в твиттере пару лет, но потом удалил свой аккаунт, потому что никому не были интересны забавные факты о динозаврах или фотографии клубничного торта?       Пусть даже Куроо и лайкнул каждую из его записей.       — Здравствуйте, Куроо-сан, — кивает он. — Давно не виделись.       Большего не требуется — Куроо ведёт беседу сам, задавая какие-то вопросы — об учёбе и стажировке, временном переезде в Токио — и отвечая на них тоже сам, и… Окей, откуда он вообще столько знает о Цукишиме?       — Откуда вы всё это знаете? — прерывает он длинный монолог. — Не помню, чтобы я вам рассказывал.       Потому что он точно знает, что молчал. У Кея записан контакт Куроо в мессенджере — пятилетней давности, и он ни разу не писал на него.       Ни единого словечка.       Даже смайлика.       Если подумать, странно, что, когда он устраивал чистку телефонной книги, его палец случайно пропустил имя капитана Некомы.       — Ах, я… — Куроо бросается в пространные рассуждения о том, что Кенма общается с Хинатой, а тот — с Ячи и Ямагучи, а также о том, что Куроо подписан в твиттере на Акитеру.       Последнее заставляет Цукишиму удивлённо вскинуть брови.       — У него много забавных картинок и фоток, — признается Куроо. — Есть такие, где ты совсем мелкий. Я храню их в избранном.       Он шутит, совершенно точно. Но Цукишима сжимает руку в кулак от неприятного укола где-то груди.       — Я убью брата, — прохладно произносит он.       Куроо смеётся, рассказывает что-то ещё, а в ушах Кея шумит и волнуется море — раз, два, раз, два, три… Он очень надеется, что это не отображается на лице.       Потому что только этого ему не хватало.       — Ах, мне же пора, — шипит Куроо, сверяясь с часами. — Слушай, мы в эту пятницу с ребятами заваливаемся в караоке. Не хочешь с нами?       Цукишима не хочет — он не переваривает караоке ни в каком виде, там люди шумят, напиваются, горланят и не попадают в ноты.       Караоке давит на уши примерно так же, как и утренние сеансы дрели.       Он неопределённо пожимает плечами, надеясь, что этого будет достаточно, что Куроо поймёт, не будет настаивать и даст слиться обратно в спокойный мирок, наполненный джазом и книгами.       — Я напишу тебе детали, — вместо этого говорит тот. — У меня остался твой номер. Ты ведь не менял?       Почему-то понимание того, что Куроо хранил его номер, сильно бьёт поддых — крепче, чем осознание того, что, несмотря на данный факт, Куроо тоже не написал за пять лет ни строчки.       Губы парня растянуты в лёгкой улыбке, в глазах проскальзывает какая-то искра, и Цукишима, сам не зная почему, отвечает честно:       — Номер тот же, — и добавляет: — Я подумаю.       — Отлично! Ладно, я побежал тогда, увидимся! — Куроо машет ему и исчезает в толпе, растворившись в ней так же просто, как и появился, — из ниоткуда в никуда.       Вот так вот легко Цукишима попадает в ад.       Куроо действительно пишет ему про встречу — буквально через десять минут — просто скидывает адрес и время, а потом его словно пробивает на какой-то бесконечный поток слов, шуток, мемов и всего, что он находит интересным.       Оповещения на телефоне звучат так часто, что это начинает неимоверно раздражать, поэтому он отключает звук и почему-то всё равно лезет проверять каждое новое сообщение, когда видит мигающий огонёк.       Надо признать, у Куроо действительно есть вкус, и это бесит ещё больше — факты, которые он скидывает, интересные, статьи в Википедии проверенные, а музыкальные рекомендации неплохо разбавляют подборку Цукишимы чем-то новеньким.       Создаётся впечатление, что Кей заглянул в сердце тьмы, а та посмотрела на него в ответ.       Он как будто летит в кроличьей норе, и нет ей конца и края.       Цукишима ненавидит загадки, но не может найти логику даже в собственных поступках, когда в назначенное время приходит в караоке.       Приятной неожиданностью становится то, что народу в караоке не так уж и много — Бокуто, сжимающий его в объятиях, Акааши, которого он искренне рад видеть, сверх меры обрадовавшийся Лев и Яку, приветственно кивающий. Ах да, и Кенма, который машет со своего места и даже на секунду не отрывается от экрана телефона.       — Тора и Кай, возможно, подойдут позже, остальные не смогли, — поясняет Куроо. — Работа, личная жизнь, все дела.       Куроо в белоснежной рубашке и с широкой белозубой улыбкой становится скорее неприятной неожиданностью, потому что подобное сочетание слепит настолько, что Цукишиме хочется выжечь себе глаза.       Потому что он почему-то не может отвести от него взгляда.       В костюме Куроо выглядит иначе — то ли как адвокат дьявола, то ли как обычный взрослый мужчина — и это неправильно.       Куроо в его голове — навеки безбашенный подросток со странной причёской, а никак не ответственный и солидный человек.       Внутри что-то крутит и переворачивается, и Цукишима близок к побегу — дверь находится всего в полутора метрах.       Наверное, эта мысль высвечивается на его лице огромными буквами, потому что Куроо как-то слишком резко отворачивается, будто выискивая местечко, и командует:       — Вон рядом с Акааши свободно. — Он с лёгкостью усаживает его рядом с брюнетом и отходит, что-то уточняя у Яку.       Цукишима всё ещё не в своей тарелке, но, когда он не чувствует взгляда Куроо на себе, дышать становится капельку проще, да и Акааши не лезет в душу, вежливо интересуясь пожеланиями по напиткам и еде.       Первую песню выбирают Бокуто и Куроо — какой-то опенинг из спортивного аниме, — Цукишима смотрит на двух дурачащихся бро и страстно желает, чтобы Куроо взял себе тёмное пиво и позорно облился им, переставая маячить перед глазами своей идеально выглаженной и подогнанной по меркам рубашкой.       Рукава закатаны — сильные руки и красиво очерченные мышцы жгут глаза, поэтому он устало снимает очки и трёт переносицу.       Вечер идёт своим ходом: в какой-то момент ему и Кенме всучивают микрофон и заставляют петь, а потом долго хохочут над двойным безэмоциональным исполнением.       Когда Цукишима облегчённо садится, то замечает, что Бокуто и Акааши соприкасаются плечами и держатся за руки под столом, а Лев сжимает колено отчаянно краснеющего Яку, и думает: «Вот оно что…»       Наверное, Куроо просто неловко ходить в караоке с парочками.       Не то чтобы это было его дело.       Цукишима наконец-то находит удовлетворительное объяснение и расслабляет напряжённые плечи — он нашёл ответ на невысказанный вопрос.       Обманчивое спокойствие длится недолго — Куроо радостно улюлюкает и вставляет в проигрыватель какой-то свой диск.       — Точно, сегодня же закончилось время депривации, — замечает Акааши.       — Время чего? — переспрашивает Цукишима. — Подождите, в чём конкретно заключается ограничение?       Потому как Цукишима не любит загадки — он знает много умных слов, и не может понять, что такого совершил Куроо, что друзья насильно лишили его возможности делать что-либо.       Через пару минут всё становится ещё запутаннее — на экране мелькают кадры с каким-то мужчиной, реально странные — человек похож на престарелого якудзу, разве что без татуировки и сакэ, возле него крутятся девушки, а пение Куроо…       — Это что за язык? — возмущается он в пустоту.       — Русский, — отзывается Яку, скучающе подперев кулаком лицо и перебирая волосы Льва.       — А о чём песня? — теперь Цукишима обращается к полукровке.       — Без понятия, — весело признаётся тот. — Я по-русски не говорю.       Так вроде бы тщательно собранный пазл под названием «Куроо Тецуро» оказался лишь от силы одной восьмой частью. Цукишима крутит головой, требуя объяснений, и натыкается на тёмный взгляд Куроо — тот поёт что-то жуткое, не отводя от него глаз, будто бы обращаясь только к нему.       По ощущениям, это как смотреть на орла, выклёвывающего тебе печень за твои грехи перед богами, а заодно и сердце.       Ему хочется фыркнуть и отвернуться, сказать, что вой мартовских котов — услада ушей по сравнению с голосом Куроо, но он прикусывает язык и бездумно пялится куда-то в ключицы парня.       На самом деле, песня и музыка странные, мелодия звучит как оборванные струны, и пусть все ноты Куроо не вытягивает, но старается — кадык ходит ходуном, а оторваться от этого зрелища просто невозможно.       Цукишима проникается ненавистью к русскому языку.       Потому что он сложный и заковыристый, а буквы — какая-то нелепость. К тому же, наспех включённый «Шазам» не распознаёт ноты, а ему жизненно необходимо знать, о чём эта песня.       Почему Куроо так смотрит, выводя (с жутким акцентом, он уверен):       Я выбираю себя — не попадаю,       Я выбираю тебя и пропадаю,       У-у-у, параллельные,       Ну как вы достали меня!       Ему кажется, что происходящее — какая-то шутка, изощрённое издевательство над ним. На экране девушки в купальниках продолжают облеплять мужчину, и он встаёт, извиняется и вываливается в тёмный коридор, жадно глотая воздух.       Куроо Тецуро почётно занимает пятое место в списке ненавистных Цукишиме вещей, потому что он ненавидит то, что не может понять.       — Цукишима, ты в порядке? — из ступора его выводит Яку, треплющий за плечо и смутно напоминающий Сугавару. — Мы закидали Куроо чипсами, он так больше не будет. Его одержимость русскими песнями становится пугающей.       Цукишима не в порядке, поэтому он пропускает вопрос, хмурясь и задавая свой:       — Почему русский?       — Показалось, что это будет прикольно, — вместо Яку хрипло отвечает Куроо, ухмыляясь, и у Кея сосёт под ложечкой.       Прикольно?       Серьёзно? У этого парня что, совсем башки нет?       — Мазохист, — выплёвывает он, и ухмылка Куроо становится ещё шире.       — Не понравилось? — по-кошачьи щурится тот.       — Мне плевать, — закатывает глаза Цукишима, проходя мимо и задевая его рукой.       Спустя ещё три русских песни Куроо наконец-то затыкается, а Цукишима тайно записывает его голос на диктофон.       Рука в месте их случайного соприкосновения горит огнём.       Он не помнит, как добирается до дома, не помнит даже окончания встречи — кажется, он просто развернулся на каблуках и ушёл, резко отказываясь от шутливого предложения Куроо проводить до станции.       Из памяти стирается всё — вроде бы Бокуто и Яку говорили что-то о своих командах, но в голове лишь белый шум.       Словом, ничего примечательного, кроме странного набора звуков, которые Куроо почему-то считает песней. Это надо сжечь, вычеркнуть, разорвать на кусочки, но даже привычные ежедневные действия — душ, чистка зубов, подготовка одежды на завтра — не могут уничтожить незнакомые слова и мелодию.       Через час бесполезного ворочанья в постели он сдаётся.       Цукишима ненавидит загадки и то, что не может понять, поэтому он заваривает себе кофе, кладёт туда рекордные три ложки сахара и лезет в поисковик, ища того самого певца.       И, о ужас, он находит больше, чем может предположить, — скачущий в майке парень с Евровидения, какой-то мужчина, сбежавший с бразильского карнавала прямо в костюме, ещё один с козлиной бородкой, которому женщины хлопают и толпами бросают цветы на сцену.       Русские — странные.       В какой-то момент ему кажется, что он отыскал того якудзу с клипа, но нет — этот человек абсолютно седой, а тот вроде как был с тёмными волосами — чёртовы европейцы, все на одно лицо.       Он тратит на это почти три часа и ничего — выхлоп нулевой. В сердцах Цукишима шипит ругательства, ложится спать на оставшиеся два с половиной часа, но перед тем как заснуть, не сдерживается и проигрывает запись диктофона, раз за разом прислушиваясь к голосу Куроо.       Когда срабатывает будильник, Цукишима злее обычного, потому что не сомкнул глаз за всю ночь — в них будто насыпали песка, его шатает, как пьяного, мысли запутанные и туманные — все, кроме одной.       Как же он ненавидит Куроо Тецуро.       Стоило только Куроо снова объявиться в жизни Цукишимы, и поезд, который вёз его в светлое будущее, сорвало с рельс, в самолёте сгорел двигатель, а корабль натолкнулся на айсберг посреди Индийского океана при жаре в плюс сорок пять по Цельсию.       Цукишиме больше всего на свете хочется удалить контакт Куроо, заблокировать, стереть переписку — он сверлит взглядом телефон по дороге к метро, внутри вагона, даже на работе, что совершенно на него непохоже, и отвечает коллегам невпопад.       Это безумие в чистом виде: ни одна поисковая система до сих пор не ответила на его запрос, поэтому он создаёт левые аккаунты в твиттере и инстаграме и первым делом подписывается на Куроо.       Это научный интерес — ему просто нужно узнать, о чём та чёртова и остальные — несомненно, такие же дурацкие — песни, но вместо этого Цукишима только роет себе могилу, потому что теперь в жизни становится слишком много нахального брюнета с ужасно красивыми фотографиями рассветов, шутками и обрывками философских мыслей вкупе с рейтингом напитков из автомата.       Это чёрная дыра — сама суть тёмной материи — Цукишиме хочется, чтобы земля под ним разверзлась и поглотила целиком, потому что всё стало намного хуже, чем раньше, — он постоянно обновляет ленту, послушно проходит по ссылкам в рекомендациях, смеётся над историей в треде про то, как в темноте однажды в Бокуто врезался голубь и оба бро не поняли, что происходит и, крича со страха, пробежали семь километров в неправильном направлении.       Палец Цукишимы каждый раз зависает, раздумывая, поставить ли сердечко, его тянет и дёргает, и рвёт на части от желания что-то прокомментировать или спросить, но он остаётся лишь безмолвным читателем @therealkurootetsuro.       Вопросов становится больше, чем ответов, поэтому на внезапное предложение посидеть в караоке через две недели после прошлой встречи он отвечает согласием.       Состав их микрогруппы изменился — у Акааши на работе готовится выпуск, поэтому насупившийся Бокуто грустно булькает весёленькой и, кажется, безалкогольной Пиной Коладой, зато к ним прибавилась Алиса — старшая сестра Льва, до безумия хорошенькая, одетая в стиле Коко Шанель или другой известной француженки, в ярко-красном берете и с алой помадой на губах.       Она весело щебечет о чём-то с Куроо и Яку, и во рту у Цукишимы чистый уксус — они красиво смотрятся вместе (речь, конечно, не о Яку — простите, семпай). Это выглядит… органично, как инь и ян, как чёрное и белое, как будто два кусочка головоломки состыковались и…       Кажется, Цукишима забыл пообедать, потому что его сейчас стошнит.       Наконец, Алиса что-то показывает Куроо в телефоне — тот послушно кивает, бросает взгляд влево, словно хочет шепнуть ей что-то на ушко, и видит его.       — Цукки, ты пришёл! — парень улыбается и, вроде бы, искренне ему рад.       Цукишиме не терпится развернуться и уйти.       Цукишиме хочется никогда не уходить.       Желудок всё продолжает бунтовать, перекидывая слабость на остальные части тела — он двигается как робот, механически шевеля конечностями, и пытается притвориться живым, пока Куроо подходит к нему.       — Как дела? — Вместо холода по венам разливается предательское тепло — неужели у него ещё и жар? — это лето в Токио расчленит его на куски, доконает и вывернет наизнанку.       — Всё хорошо, благодарю, — Цукишима ищет взглядом, за что бы зацепиться — любую тему, хоть подозрительные пятна на ковролине или пугающе мертвенную синюю подсветку. — А где Кенма-сан?       — О, он не придёт, — хохотнул Куроо, упираясь рукой в бок и, боже, почему когда все выглядят ужасно нелепо в офисной одежде, лишь ему удаётся подчеркнуть свои достоинства. — У Кенмы лимит: одна встреча в месяц, или он нас всех поубивает своей приставкой.       — Хоть у кого-то есть доля здравого смысла, — кисло протянул Цукишима.       — Самокритично с твоей стороны. — Свет падает на ресницы Куроо, вопреки законам физики делая их ещё чернее. — Ты ведь здесь.       Это чистая правда, и это возмутительно.       Цукишима задыхается, пытаясь подобрать достойную реплику, глотает воздух, как брошенная о лёд рыба, а Куроо пялится на него с чем-то, похожим на интерес и что-то другое — загадочно-неуловимое.       — Тебе идут новые очки, знаешь? — прерывает его он. — Старые были хороши, но в новых ты будто сошёл со страниц журналов.       Щёки пылают — говорить такое нельзя, это нечестно, глупо и не должно вызывать в нём и растерянность, и признательность, и тысячу других вещей, но почему-то вызывает.       Хьюстон, у нас проблемы, как слышите меня? Приём!       Цукишима держит воображаемую рацию возле уха и выдавливает:       — Я знаю.       — Вот и славно. — Куроо провожает его к диванчику и указывает: — Садись где хочешь, но будь готов к тому, что Бокуто весь вечер не отлипнет от телефона, а Кай очень громко свистит.       Цукишима садится рядом с Яку, который тут же начинает кудахтать над ним, придвигая ближе закуски и настаивая на том, что перед выпивкой нужно хорошо поесть, — они с Сугаварой точно не родственники?       Цукишима принципиально не смотрит на Куроо, загружающего очередной диск, — он потягивает калуа с молоком, потому что напиток — единственное, что может в данный момент приземлить его, дать на секунду представить, будто он не рассыпался на куски и не лежит на земле скрюченный, будто внутренности не жжёт адским пламенем каждый раз, когда Куроо скользит по нему испытывающим взглядом.       Стены и потолок очень интересные — тёмно-серый цвет — невероятно оригинально.       Яку по левую руку вздыхает и бормочет что-то похожее на ругательства при первых звуках песни, а Цукишима всматривается в экран, словно нашёл там разгадку тайны вселенной.       Возможно, так и есть.       Мужчина вроде тот же, а может и нет… Он выглядит моложе, но съёмка будто из какого-то американского фильма конца восьмидесятых — этого только не хватало.       Ему хочется подшутить над Куроо, сообщить, что у того старпёрский вкус и сам он…       Сам он — ужасный, невообразимо противный мерзкий тип, который бы заливисто смеялся, даже если б Цукишима сейчас обхватил его длинную шею пальцами и лишь немного…       Кей сам не знает, что бы тогда сделал. Его крутит, как от морской болезни. Калуа непозволительно быстро закончился, он уже не знает, кто из них с Куроо станет победителем долгого пятилетнего соперничества.       Боже, какое ещё к чёрту соперничество, он же всю последнюю неделю только и говорил себе, что ничего между ними не происходит.       Ни-че-го.       На экране женщина и мужчина что-то делают — вроде у них роман, а может и нет — Цукишима не видит особой любви, вообще-то ему кажется, что актёры подобраны плохо. Блондин в клипе только и делает, что сидит в стороне со скучающим видом и пьёт и…       Это что — очередной жирный намёк или невероятно тонкая шутка?       Тем временем полицейские в старомодных костюмах фотографируют и измеряют тела мёртвых любовников — вау, они убили друг друга?       Кому заплатить, чтобы Цукишиме тоже вышибли мозги, которые вот-вот закипят?       Куроо хрипло выводит, пытаясь подражать исполнителю:       Только сложится нелегко       Дружба пламени с светлячком…       Самба белого светлячка       У открытого огонька       Как бы тонкие крылышки не опалить.       Лучше мало да без тоски       Жить как белые светлячки       И летать себе недалеко от земли.       У Цукишимы снова сосёт под ложечкой — предательски горящие щёки намекают о том, что глаза Куроо не оставляют его ни на секунду, сердце выводит ускоренный сбитый ритм прямо под аккорды.       Он вдыхает, считает до двадцати, выдыхает — и это ни черта не помогает, потому что голос Куроо за пять секунд возвращает его к дрожи — слишком рано для сердечного приступа, слишком поздно для подросткового кризиса, слишком не вовремя для…       Для бедной души Цукишимы.       Куроо без лишних напрягов подводит его к самому краю бездны и гладит по спине, то ли желая столкнуть, то ли удержать.       Жить нужно непременно хорошо,       Выбирая то, что сердцу мило,       Он её не сильно, но обжёг,       А она — не долго, но любила.       В общем, ладилась нелегко       Дружба пламени с светлячком…       Любовники не убили друг друга — их убила собственная глупость.       История Ромео и Джульетты из «Криминального чтива», ни больше ни меньше. На экране в двери врываются люди и палят по мужчине и женщине без разбору — Цукишима фыркает — и в чём же мораль истории?       Он смотрит на Куроо, который старательно выводит непонятные слова, и впервые за вечер они не отводят взгляды.       Самба белого светлячка       У открытого огонька       Как бы тонкие крылышки не опалить.       Лучше мало да без тоски       Жить как белые светлячки       И летать себе недалеко от земли.       Это всё идиотизм — то, что чувствует Кей.       Он не может разобраться в этой мешанине и разложить её по полочкам, но одно знает совершенно точно: ему хочется встать и заехать поющему Куроо по рёбрам.       А потом обнять.       И сломать ему нос.       Цукишима не злой — он не любит драться, да и зачем — противников можно унижать одним психологическим давлением, вот только с Куроо такой метод воздействия просто не прокатит — с него стекает всё, будто он одет в водо-огне-бронебойно-непроницаемый доспех, и это раздражает.       Цукишима думает, что лучше бы ему провалиться прямо сейчас в один большой общий котёл с грешниками — атмосфера так себе, зато компания достойная подберётся.       Он зарывается пальцами в волосы и тянет их, тянет, пытаясь проснуться от непрекращающегося кошмара.       — Эй, вы чего, Цукишима-сан? — Мягкая ладошка обхватывает запястье, останавливая движение. — У вас чудесные волосы, повредите же их, ну.       Алиса пахнет цветами и вишней — её духи лёгкие и ненавязчивые, пальчики тонкие, а на носу едва видны веснушки. Интересно, они с Куроо уже целовались?       Гладил ли он её по спине, неловко улыбаясь и делая вид, что это по-дружески?       Отправлял в пять утра фотографии рассветов?       Пел ли он для неё?       Последний вопрос слетает с языка, и тщательно подведённые брови хмурятся.       — Пел ли? — Алиса оглядывается на экран, у которого в данный момент топчатся Яку со Львом, выбирая… Тему из Lovely Complex? Нет, ради всего святого, комплексы по поводу роста Яку должны же хоть когда-то закончиться. — А! Ты про Меладзе!       — Что? — Цукишима переспрашивает, потому что ему только что показалось, будто девушка знает — неужели она в курсе имени исполнителя?       — Ме-ла-дзе, — терпеливо повторяет Алиса, потом вздыхает и набивает что-то в поисковике, — вот, смотри сайт.       Цукишима читает по слогам — Ва-рэ-ри Мэ-ра-дзе — в благодарность ему хочется начать биться головой об стол. А может, это и вовсе не благодарность, просто усталость и накопившийся стресс? Тайна раскрыта, теперь он может спать спокойно, Господе Иисусе.       Сегодня же Цукишима отпишется от всего контента Куроо, честное слово.       Образ парня больше не будет пролетать над землёй Цукишимы горящими астероидами, грозящими уничтожением человечеству.       — Куроо-сан хорошо поёт, не так ли? — продолжает Алиса. — Не знаю, зачем он меняет слова, но…       — Меняет? — сухо переспрашивает Цукишима, скорее из вежливости, чем из праздного любопытства. Куроо наверняка из тех людей, кто поёт отсебятину, какую-то дичь или чушь, или вообще — нечто крайне неприличное.       — Ага! — Она залезает на какой-то сайт с переводами песен — боже, неужели кто-то в Японии правда заморачивается настолько, чтобы переводить престарелого русского ловеласа? — и тыкает на какую-то ссылку. — Смотри, тут написано «мотылёк», ну, это вроде как цикада, а он пел «светлячок» — это…       Её идеально очерченные красным губы едва успевают произнести запретное «хо-та-ру», как Цукишиму накрывает.       На Японию надвигается самое мощное цунами из возможных, во вселенной только что произошёл второй большой взрыв, планеты перестроились и сменили магнитные полюса, вавилонская башня восстала из пепла — боже, даже змей-искуситель из райского сада решил попробовать яблоко первым и подавился.       Цукишима в огне.       Цукишима не помнит, как дышать.       Ледяными непослушными пальцами он забирает телефон Алисы и внимательно читает перевод песни.       Куроо порезал ему сердце тупым канцелярским ножом несколько лет назад, когда однажды после тренировки осторожно взял за руку, а потом сделал вид, что ничего такого не было. Вернее, распилил его на ровные кусочки своими чёрно-бездонными глазами и сообщил: «Не бери в голову, Цукки».       С ним так нельзя — он не позволит себе больше попасть в этот капкан. В тот раз от глубины ощущений ему чуть не оторвало руку, сейчас одной только конечностью дело не обойдётся.       — Мне нужен свежий воздух, — анонсирует он, возвращая телефон, встаёт и бежит из этого места без оглядки, игнорируя поток сообщений в мессенджере.       Остаток вечера он проводит слушая песни Мэ-ра-дзе с сухими и воспалёнными глазами, без жалости удаляя «Цукки, что случилось?» от Куроо.       Как любезно со стороны инквизиции позаботиться о самочувствии ведьмы, подбрасывая дрова в костёр.       Три дня и три ночи он игнорирует телефон, твиттер и инстаграм, надеясь, мечтая, что Куроо оставит его в покое, и так и происходит, но происходящее — один сплошной самообман, потому что в один пятничный вечер звонит Акитеру и интересуется, всё ли в порядке.       — Почему ты спрашиваешь? — подозрительно уточняет он и скрипит зубами, когда брат пускается в пространные объяснения, которые сводятся к одному: подписчик написал ему в твиттере.       Цукишима абсолютно точно знает, кто этот незамысловатый персонаж, на глазах словно появляется красная пелена — в его мыслях Куроо издевательски машет билетиком на фоне горящего автобуса и сообщает, что у него есть проездной.       Что же, Цукишима тоже умеет играть в подобные игры — он открывает вкладку с тем самым сайтом в сохранённом под гиенье хихиканье воображаемого Куроо, и подробно начинает читать песни одну за другой, просматривая клипы, всецело подходя к волнующему вопросу.       Куроо ведёт себя нахально, потому что знает, что никто не поймает его за руку — кроме Алисы, проучившейся в России несколько лет, в скромной компании никто не знает Мэрадзе, а значит, он будет первым.       Видео идёт одно за другим — Цукишима открывает блокнот и делает пометки, досконально записывая отдельные фразы и мысли, подходя к процессу изучения настолько основательно, что скоро сможет преподавать Мэрадзелогию в университете.       Он очень надеется, что этого хватит, дабы навсегда заткнуть бесстыдный рот Куроо Тецуро.       Когда Кей наконец чувствует себя достаточно уверенным, он набрасывает черновик сообщения — ни в коем случае нельзя дать Куроо понять, по каким американским горкам в последнее время скачет его сердце.       Он пишет что-то простое из разряда «Тогда мне стало плохо, извините, а на этой неделе я был занят». И хочется верить, что наживка будет не просто заглочена, а зацепит крючком длинный язык парня, и это…       Немыслимо, но это срабатывает.       Куроо облегчённо начинает писать ему так же, как и прежде — закидывая мемами и смайлами, странными ссылками, даже присылает какие-то фотографии с того вечера.       Вот только для Цукишимы уже никогда и ни черта не будет, как раньше — он остро реагирует на каждую картинку, ища двойной, иногда даже тройной смысл, подозревая очередную попытку приклеиться к нему намертво, так что пилой не разделишь, забраться под кожу как паразит.       Цукишима вздыхает, понимая, что Куроо уже давно там — внутри него распускается огромное поле из красных маков, высаженных строго по линии иероглифов имени Тецуро.       Горящее алым в лучах заката. Или просто подожжённое одним пироманьяком.       Но по крайней мере, в силах Цукишимы высадить в голове как минимум небольшую клумбу и начинить её взрывчаткой.       К очередному сеансу караоке Кей приходит подготовленным — у него с собой телефон, блокнот и даже от алкоголя он благоразумно отказывается в пользу свежего незамутнённого ума, если только такое возможно рядом с Куроо, одетым в этот раз в чёрную рубашку и с чёрным галстуком — боже, лишь бы за это время тот не перешёл на шансон.       Куроо теряется больше, чем он, кажется, даже волнуется, закусывая губы.       — Цукки, я ведь не перешёл черту? — спрашивает он, проводя по лохматой причёске пальцами.       Цукишиме хочется издевательски расхохотаться — между ними нет больше никакой черты, бетонный забор оказался картонной фальшивкой, а колючая проволока с пущенным по ней током не более, чем безобидной макарониной-спиралькой.       Цукишиме нужно запустить пальцы в волосы, потянуть парня на себя, чтобы тот разглядел получше растаявшую лужу от ледяного сердца Кея под своими ногами.       — Всё в порядке, — говорит он и сам не верит в эту чушь. — Но больше никогда не пиши Акитеру.       — Прости, — тот натянуто улыбается. — В качестве извинений я принёс тебе вот что, — он протягивает бутылку. — Это Бейлис. Думаю, тебе понравится.       Цукишима задумчиво крутит бутылку явно дорогого иностранного производства и едва сдерживает невысказанное пожелание, чтобы алкоголь разъел его внутренности так же сильно, как это за один только месяц удалось совершить Куроо.       В этот раз Куроо ведёт себя тише воды, ниже травы — он словно убавил звук любых своих коммуникаций, не тянется за микрофоном и о чём-то сосредоточенно думает, закусывая нижнюю губу и вперившись взглядом в стол.       Это непривычно настолько, что волосы на руках встают дыбом в ожидании чего-то неизвестного, прямо как перед грозой, когда вся природа вокруг стихает.       Цукишиму мутит от напряжения, он открывает бутылку и бесцеремонно делает небольшой глоток прямо из горла, не заботясь о своём виде — рот наполняет терпкая и вязкая сладость, Бейлис неожиданно вкусный и ожидаемо мерзкий — много за раз такого не выпьешь.       Он отпивает ещё — то что надо.       Лев хохочет, лопоча что-то о том, что у Цукишимы наверняка тоже русские гены, раз он так «хлещет», а Куроо смотрит на него огромными глазами, следит за двигающимся кадыком Кея приоткрыв рот и неожиданно встаёт, отнимая микрофон у Кая, с трудом успевшего закончить последнюю строчку.       — Время охренительных песен, — сообщает он, вызывает единодушное сомнительное хмыканье, и Кей ликует, утирая рукой липкие губы.       Куроо сосредоточенно выбирает песню с особенного диска, бросая взгляды на Цукишиму, который не собирается больше смущаться — лишь закидывает ногу на ногу и скрещивает руки на груди.       «Ну же, — говорит он всем своим видом, — удиви меня».       Ему давно было пора принять, что Куроо умеет удивлять — происходящее вокруг них размывается, и в комнате, полной народу, нет никого. Цукишима внимательно слушает, не пытаясь даже краешком глаза уйти в сторону — он знает эту песню.       Он не понимает, почему Куроо поёт её.       Ему начинает казаться, что весь план парня, достойный настоящего тролля, живущего под мостом, имеет какую-то другую цель, кроме очевидной для него — поглумиться над его бедным изжёванным сердцем.       Куроо словно специально пропускает какие-то строчки и выжидательно смотрит:       Ты не сбываешься, хоть снишься в ночь на пятницу       Не отзываешься ни на один пароль       Не ошибаешься, и мне всё чаще кажется       Что ты посланник из неведомых миров       Мы можем быть только на расстоянии и в невесомости       Хочешь упасть — я неволить не стану, хочешь лететь — лети.       Воздух застывает в горле и не проходит дальше. Костяшки крепко сжатых кулаков белеют, он с такой силой вдавливает ногти в джинсы, что сейчас прорвёт их насквозь, изранит самого себя лишь бы проснуться ото сна, в котором бесстыдный Куроо поёт то, что он не желал услышать, ловко скрывает то, что Цукишима не должен знать, видеть и даже догадываться.       И делает всё это чуть ли не подсовывая правду ему под нос, оставляя всё на самом видном месте, заставляя чувствовать себя враз глухим, слепым и покалеченным — поломанным полностью, неисправным андроидом, который, как оказалось, умеет чувствовать.       Который слышит несказанное и становится почти живым.       Который узнаёт, что есть вера и надежда, которому необязательно каждый раз раскидывать мысли по углам, закидывать в кладовку, которая трещит по швам, и уже даже дверь подозрительно скрипит, когда проходишь мимо.       Цукишима пытается безуспешно посадить Аполлон-13, но до майора Тома не докричаться — ни до кого больше, мать вашу, не докричаться, и выбор один — бежать со всех ног или шагнуть вперёд навстречу страхам.       Кей не знает, как не провалить любую из этих миссий.       Но я тысячу раз обрывал провода       Сам себе кричал: «Ухожу навсегда»       Непонятно, как доживал до утра…       Но я буду с тобой или буду один       Дальше не сбежать, ближе не подойти       Прежде чем навек поменять номера…       Цукишима не знает, почему Куроо имитирует попугая и повторяет один и тот же куплет дважды.       Цукишима знает конкретно, почему Куроо поступает именно так.       Цукишиме кажется, что у него начинается биполярное расстройство личности — Куроо рвёт его на части и он же соединяет его по кусочкам.       Кей чувствует себя невероятно мёртвым и ошеломительно живым.       Он понимает всё и не понимает ничего — сердце вовсе перестаёт биться, а потом заходится тысячью ударов в минуту, так что он прекращает впиваться ногтями в колено, а лишь молча встаёт и проходит к выходу — за спиной шум, сдавленное оханье и шипение Яку — Куроо бросает песню, а вместе с ней и микрофон в сторону дивана, где тот спасён от страшной участи разбиться лишь благодаря изумительным навыкам либеро.       — Стой, Цукки, умоляю, подожди, — Куроо пытается поймать его, но вместо этого Цукишима с лёгкостью сам берёт его за руку и тащит на улицу без лишних объяснений — туда, где тише, темнее, и где его мысли соберутся в кучку.       Несколько минут они стоят, вдыхая ночной воздух, пока Цукишима не поворачивается к парню и не выпаливает то, что первым приходит в голову:       — А у Мэрадзе есть песни, в которых у наших отношений счастливый конец? — Больше нет смысла скрывать то, что он пытался спрятать на множество засовов в своём сердце.       Неочевидное очевидно — Куроо легко улыбается и прячет глаза за чёлкой, будто бы вопрос застал его врасплох, будто не он последние дни залезал Цукишиме под кожу.       — Песни всегда можно написать, — замечает он, — хотя есть парочка неплохих. И правильнее говорить «Ме-ла-дзе», — Куроо не поучает его, просто даёт совет, прямо как в старые добрые времена. — Хотя у тебя отлично получается, надо же, я даже не удивлён. Так было всегда, я… восхищаюсь этим — восхищаюсь тобой. От тебя никогда было не отвести взгляда.       Он признаёт это бесконечно тихо. Слова звучат беспредельно громко. А то, что скрывается за ними…       Сердце колет тонкой иглой, а потом фитиль поджигается сам по себе, ракета чувств взмывает в небо яркой алой точкой и рассыпается разноцветными звёздами фейерверков. Впервые за долгое время на душе Цукишимы до невозможности легко — всё то тщательно сдерживаемое заискрило блёстками на глазах, разукрасило ночное небо его жизни невиданной красотой.       Они не говорят больше ни слова — Куроо быстро возвращается за вещами, включая открытую бутылку Бейлиса, и они размеренно идут нога в ногу, прогуливаясь по ночному Токио — почти безмолвно, лишь изредка обмениваясь какими-то обрывками фраз и мыслей.       — Ты знал, что я пойму? — неверяще.       — Надеялся, — болезненно трогательное.       Их проблема в том, что ни один не может говорить о чувствах прямо, ни один не умеет делать это откровенно, предпочитая пространные полунамёки.       Прелесть их отношений в том, что говорить прямо вовсе не нужно, как и раскрывать своё сердце — они чувствуют друг друга, ловят взгляды, переплетаются пальцами и поочерёдно отпивают из бутылки, тайком от редких прохожих.       Когда начинается мелкий дождь, Куроо предлагает поехать к нему — оба знают, что это не быстрый шаг к интиму, лишь вынужденная необходимость, но они слишком высокие для крошечной Тойоты — бёдра в такси соприкасаются, разливаясь жаром выше по телу, до кончиков пальцев, и Цукишима смущенно ёрзает на сиденье.       У Куроо маленькая студия в высотке и одна подушка на кровати — он говорит, что не зовёт никого к себе в коробку, и это должно бы звучать жалко, но вместо этого видится Цукишиме неогранённым алмазом.       Никого, кроме тебя.       Они лежат на кровати в одежде, рассматривают друг друга близко-близко, и Цукишиме кажется, что он больше не сможет вспомнить, как выглядит сам, потому что скулы Куроо, его глаза и непривычно мягкие волосы способны стереть память дочиста.       Он уже даже не скажет, сколько спичек было в том чёртовом коробке из прошлой жизни — той, в которой Куроо не покрывал его ладонь нежными поцелуями.       Наверное, в какой-то момент он засыпает, потому что в следующий миг, когда разлепляет глаза, прищуриваясь без очков, белые стены окрашены золотистым рассветом, а Куроо что-то вдохновенно печатает, сидя за барной стойкой, которая служит ему столом. Цукишима цокает и думает, что здесь необходим второй стул. И его любимая кружка.       Он нацепляет очки и неслышно подходит ближе, заглядывая Куроо через плечо и изумлённо вскидывая брови при виде того самого сайта с песнями Меладзе, админом которого, судя по всему, является его парень.       Если подумать хорошенько — это не должно его и на капельку шокировать.       — Почему меня это совершенно не удивляет? — цокает языком он и обхватывает плечи Куроо, вздрогнувшего от неожиданности.       — Хех, Цукки, напугал. — Куроо откидывает голову назад, расслабляясь. — Это моё хобби, вполне себе невинное.       — Как же, — хмыкает тот, передвигая руку и начиная массировать парню кожу головы пальцами, — а вот я думаю, что песни Меладзе надо запретить на законодательном уровне. Они слишком долго сводят людей вместе, нужно дать шанс безнадёгам научиться говорить словами через рот.       — Как жестоко, — мурчит Куроо, блаженно улыбаясь.       Цукишима всматривается в экран, пробегая глазами по строчкам, и замирает.       — Считаешь, эта песня про нас? — тихо спрашивает он.       — Определённо. — Куроо серьёзен как никогда.       — Хм… Тогда споёшь? — просит Кей, вместо ответа получая лишь лёгкий поцелуй в запястье.       Куроо по-кошачьи изворачивается на стуле, прижимая Цукишиму ближе, притягивая к себе, будто свободное пространство между ними — это лава, и тянется за поцелуем, не закрывая глаз. Цукишима улыбается — он точно знает, что настоящий огонь сейчас трепещет в его руках, живой и обжигающий, согревающий замёрзшую душу, сводящий с ума.       Они целуются неспешно — в запасе ещё миллиарды секунд близости и тепло, бережно разделённое на двоих. Цукишима почти лениво водит губами, слегка прикусывая Куроо в отместку за своё шестинедельное безумие и злорадно думая, что тому было ничуть не легче.       Куроо сказал, что пять лет назад чуть не поехал крышей от уровня тестостерона и гормонов в организме и боялся испугать Цукишиму, навредить ему, сорваться с катушки прямо во время тренировки.       Кей подумал, что это очень мило, и назвал его идиотом.       А ещё, кажется, он стал первым светлячком, которому удалось подчинить себе пламя.

Полгода спустя

      — О не-е-ет, — вымученно стонет Такетора, — только не этот диск. Снова! Цукишима, — он обращается к Цукишиме, который увлечённо обсуждает с Акааши новую мангу Удая про волейбол. — Я думал, ты его сжёг.       — Заткнись, Тора, у меня был запасной, — заливисто хохочет Куроо. — Как ещё мы можем проводить Яку в Россию, если не русской песней?       — Нам ещё повезло, что он не выбрал народную, — подтверждает Цукишима. — Я неделю просыпался от воя про поле, ночь и коня.       — Между прочим, это не народная песня, — возмущается Куроо, прижимая руку к груди, потому что его только что ранили в самое сердце.       — Тогда вопросов к русским становится всё больше, — замечает Акааши.       — Так, народ, серьёзно, хватит уже! Одна песня, всего одна! — канючит Куроо. — Я даже не буду целиком её исполнять!       Все вздыхают и соглашаются, Куроо возится с диском, а Цукишима отпивает из стакана и вздрагивает от знакомого ритма. Неужели?       Сейчас?       Откуда ты на мою голову взялась со всех сторон одновременно?       Нежданная и неизбежная пришла, взяла и потекла по венам.       Неправильно и не спокойно мне с тобой, а без тебя обыкновенно.       А стало быть — ты настоящая любовь, любовь не вовремя совсем, но…       Неожиданно припев подхватывает Яку на вполне сносном русском — Цукишима был до чёртиков зол, когда узнал, что либеро и Куроо учили язык вместе, просто Яку зачем-то скрывал это от Хайбы. Куроо убирает микрофон и улыбается широко — это ведь песня про них, их отношения и то первое утро.       Общее начало.       Свет уходящего солнца, свет я увидел в глазах твоих.       Мир состоящий из двух половин,       И никакого нет смысла в этой жизни, кроме       И никакого нет смысла в жизни кроме любви.       У Цукишимы в груди волны сносят скалы и накрывают волнорез, как происходит каждый раз, когда поёт Куроо, будь то в душе, в караоке или тихое мурлыканье на ухо перед сном.       Цукишима уже и сам выучил эту песню вдоль и поперёк и теперь понимает все слова любви, которые хочет сказать ему Куроо на разных языках мира.       Под общий хохот Яку с жутко сосредоточенным видом начинает читать рэп, Цукишима сочувственно и жалостливо косится на Льва, раскрывшего рот и явно не понимающего ни словечка, — вид у него озадаченный и крайне несчастный.       — Но во вселенной нет смысла жить без любви… — вторит ему Куроо, только говорит это на ухо одному лишь Цукишиме, тот хмыкает и вглядывается в лицо парня, приукрашенное знакомой донельзя и полюбившейся за это время синей подсветкой.       Несмотря на то, что о Цукишиме ходит слава как о довольно холодном и отстранённом человеке, порой (до первой стопки Бейлиса со льдом) угрюмом, саркастичном и в чём-то даже злом, — даже у него есть то, что он любит, пусть это можно пересчитать по пальцам одной руки.       Например, запах новых книг, клубничный торт, встречать рассветы в их уютной квартирке с чашкой кофе, своих близких друзей и семью.       И Куроо Тецуро.       Даже несмотря на то, что через месяц после начала их отношений он нашёл под кроватью Куроо стыдливо запрятанную дрель.