Княгиня

      — У миссис Долоховой было мало причин быть недовольной этой жизнью, но одной из самых главных она всегда считала собственного мужа, — девочка, лепетавшая себе под нос строчки небольшого блокнота, оторвалась от последней страницы, которую ей было велено прочитать самой первой, и перевела непонятливый взгляд на хозяйку, глупо хлопая ресницами. — Но…       — Читай дальше, — властно распорядилась Гермиона и отпила вино из бокала, который держала в руке, при этом причмокнув губами. — Мне нравится, как с каждой строчкой твой голосок становится все тоньше.       Служанка громко сглотнула и перевернула страницы, приближаясь к середине и вцепляясь взглядом в ровный почерк.       — Мне хочется говорить. Мне хочется жить без его контроля, мне хочется существовать. Но каждый раз я почему-то разбиваюсь о стену холодности и непонимания, а в награду получаю лишь боль. Она раскатывается по телу, словно ток, только блаженного забытья не приходит. Уже нет смысла скрывать синяки или гематомы от удушья. Уже нет смысла бороться за что-то, ведь абсолютно каждый раз я проигрываю. Проигрываю собственному насильнику и собственному хозяину, как говорят в новом мире. Иногда судьба играет злую шутку.       Девочка замерла на этой строчке, разглядывая выдранный клок волос, прикрепленный на второй странице, запачканной запекшейся кровью. Она провела по давно застывшим пятнам кончиком пальца и громко сглотнула. Читать дневники, разглядывать зарисовки и видеть отголоски далекого прошлого ее хозяйки, той женщины, что она боготворила, каждое движение которой ловила с открытым ртом и старалась хоть немного походить на нее, было чем-то странным. Неправильным.       Она вторгалась в те воспоминания, о которых знать не должна была. Она читала строчку за строчкой, а княгиня улыбалась уголками губ и пила вино, изредка поднимаясь и поправляя меховую накидку на плечах.       Гермиона вся была украшена драгоценностями, на ее пальцах сверкали перстни, в волосах прятались заколки, усыпанные, так же как и серьги, дорогими камнями. Она выглядела той самой английской леди, о которых писали в книгах, но жила здесь, в России, жила рядом с мужем и работала вместе с ним и для него.       Для Марии это было чем-то неведомым, смотреть с обожанием на человека, измывавшегося над тобой, льнуть к нему домашней кошкой, ласково перебирать темные волосы и дразняще оставлять сладкие поцелуи на изогнутых в усмешке губах, останавливать его в гневном состоянии лишь одним касанием и с умопомрачительной любовью смотреть на его детей. На своих детей от него.       Смотреть, видя, что они растут двумя копиями отца, жить, зная, что если ты оступишься снова — второго шанса не получишь. Позволять раздевать себя, целовать, смеяться в волосы и шептать что-то на ухо.       Княгиня словно была другим человеком. Не той, что, рыдая, глубокой ночью, старалась записать свои чувства на шершавую бумагу, не той, что бережно хранила этот дневник, пряча от мужа и новой семьи, не той, что отреклась от старой жизни ради неизвестного и тогда туманного будущего.       — Почему? — только и может спросить Мария. Гермиона демонстрирует ей насмешливую улыбку и качает бокалом, заставляя жидкость перекатиться и удариться о хрустальные стенки.       — Я всего лишь хотела жить.

***

      — Ты любишь жизнь, Гермиона? Расскажи мне, ты любишь себя, свою страну, свое прошлое? — шепчет он ей в волосы и тяжело дышит.       У Долохова кровь багровым пятном расплывается на белоснежной рубашке, но он даже не шатается от действия проклятия, только слишком отчаянно прижимает ее к себе и даже не пытается сделать больно в своей обычной манере.       Гермиона вся дрожит, словно побитая собака, которую вновь подозвал хозяин. Она боится его, боится до жути сильно, но тело само льнет к его грубым рукам, а душа доверчиво шепчет, что в этот раз все может поменяться. Слишком доверчиво.       — Ненавижу.       Он тихо смеется и медленно оседает на пол, наваливаясь на нее. Долохов тяжелый, и Гермиона тихо скулит, помогая ему опуститься на светлый ковер и выпутываясь из полуобъятий. Лапищи у него массивные, будто сделанные из свинца. И он выпускает ее с неохотой, заставляя внутри чуть ли не умирать от паники.       — И меня ты ненавидишь?       Ответить она не может, потому что одним словом невозможно описать все ее отношение к нему. Она ему глотку перегрызть хочет, голову оторвать и заставить страдать-страдать-страдать. Она хочет увидеть в его зеленых глазах слезы, понять, что плачет он от боли, которую причиняет она.       Но в то же время мысль о том, что он может умереть, что может умереть на ее глазах, пугает. Она теряется. Не хочется оставаться без покровителя в том мире, где Волан-де-Морт победил, где Гарри потерял память и перестал верить в себя и близких. Она всего лишь боится остаться на растерзание Сивому. Она не хочет стать очередной игрушкой для Беллы.       Но на вопрос Долохова Гермиона не отвечает, лишь отворачивается и поднимается, бросая на него последний смешанный взгляд, прежде чем нацепляет на себя непроницаемую маску. У нее глаза огромные и теплые, на губах Антонина появляется слабая усмешка, когда он смотрит на нее. Больше не старающуюся убежать. Непроизвольно копирующую некоторые его привычки.       Гермиона промывает его раны и не пытается как-то облегчить боль; Гермиона презрительно морщится, когда он закуривает сигарету и разглядывает ее через дым; Гермиона представляет, как разрывает его рану и достает его сердце, пока сама методично накладывает швы с помощью его волшебной палочки; Гермиона даже не дергается, когда, поднимаясь, он хватает ее за руку и притягивает к себе, обжигая горячим дыханием, смешанным с привкусом алкоголя, застывшим на губах.       У Долохова взгляд полный звериного голода и холода, он осматривает ее, как обычную блондинистую шлюху из борделя возле Лютного, где бывает стабильно несколько раз в неделю, ей даже кажется на несколько мгновений, что возьмет ее он так же. Она судорожно сглатывает, но не пытается отвернуться, смотря своим затравленным и пустым взглядом на него.       Долохов ее не целует, не прижимает ее к себе ближе, только бережно, контролируя все ее эмоции, достает свою палочку из ее руки, будто кость отбирает у забитой собаки, и с кряхтением поднимается, разбивая ее спокойствие насчет собственной сохранности, пока он был не в состоянии сотворить с ней что-то страшное.       — Ты все такая же наивная маленькая девочка, грязнокровка, — со сквозящим в голосе презрением бросает он и разворачивается на пятках, уходя. Он даже не думает подняться в свою комнату, чтобы поменять испачканную в крови одежду, только что-то говорит домовику и скрывается за поворотом.       Гермиона зло сжимает челюсти.       — Мог бы и спасибо сказать, — шепчет она вслед и тоже поднимается, расправляя длинную шелковую юбку.       — Спасибо, золотце, — доносится насмешливый голос Долохова из коридора, после чего он хлопает входной дверью, предупреждая о своем уходе.       — Ублюдок.

***

      — Жена, — властный мужской голос раздается в коридоре, в нем угадываются нотки еле заметного раздражения.       Мария дергается и захлопывает дневник; Гермиона вздрагивает и слишком громко сглатывает вино, что не присуще женщине ее статуса. Долохов заходит без стука, широко распахивая белоснежную дверь.       Одним движением руки он велит служанке убраться прочь, и та послушно кивает, перед этим протягивая неприметный блокнот хозяйке. Нетерпение отражается на лице Антонина, шрам, рассекающий бровь, дергается.       — Муж, — спокойно произносит она в ответ и поднимается, ставя с тихим стуком бокал на круглый столик. — Обмен официальными формальностями закончен. Неужели не нашлось какой-то другой девочки, чтобы ты выразил на ней свое недовольство?       Долохов приближается к ней в несколько шагов и смотрит сверху вниз, он огромный, словно медведь. Гермиона тоже делает небольшой шаг вперед, несоизмеримый с его, и утыкается ему в грудь носом, позволяя зарыться в копну ее волос пальцами, путаясь в них семейным перстнем, и прижать к себе. Он делает глубокий раздраженный вздох и прикрывает веки, кажется, немного успокаиваясь. Слабая улыбка сверкает на ее лице.       — Вот вроде зубоскалишь, а вроде и ластишься сразу, как видишь. Не понимал я тебя никогда, золотце, — тихо произносит он и втягивает в себя ее духи, позволяя острой неизменной усмешке появиться на губах. — Скучала?       — Нет.       Гермиона бросает это с вызовом и вздергивает подбородок, встречаясь с его зелеными-зелеными глазами. Воспоминания о Гарри все равно не мучают больше, и она открыто улыбается ему. Расплывается в широкой улыбке, камни в ее серьгах сверкают в свете свечей, и она не пытается вырваться из его рук, как из клетки, чтобы взмыть в небо свободной пташкой на пару секунд, а потом камнем упасть на землю и свернуть тонкую шейку.       — И не волновалась?       — Ни разу. Ты всего лишь бросался на поле боя обезумевшим мерзавцем, горло готовым перегрызть за лишний взгляд в сторону своего любимого Лорда.       Он хмыкает.       — Я привез тебе подарки из Британии.       Гермиона сама отстраняется, выпутываясь из кольца его рук, и устраивается в своем кресле снова, глядя на него покровительственно. Но Долохов сразу видит довольный блеск в ее глазах, нахально говорит что-то на русском, тихо, чтобы она не расслышала и не перевела, после чего разваливается на небольшом диване напротив, кладя свою ладонь ей на колено. И смотрит на нее пожирающе, изучает каждый сантиметр бледной кожи, выглядывающей из-под дорогих одежд. Осматривает, как свою самую ценную вещь.       — Засунь себе их в глотку, только тогда и поговорим.

***

      Гермиона прижимает к себе колени и тихо плачет. Неслышно, не позволяя всхлипам сорваться с разбитых губ, даря тяжелые вздохи и стоны шелковым подушкам, она сжимается на краю кровати и старается отползти от Долохова как можно дальше.       Она вылезла из-под пухового одеяла, не желая делить его с ним, скинула с себя тяжелые руки и обнаженная сжалась в клубок, давясь рыданиями. Тело болело, на внутренних сторонах бедер застывала склизкая кровь, перемешанная со спермой.       Ей казалось, он изорвал ее. Не столько снаружи, сколько внутри. Ей казалось, душа искрошилась на маленькие части и сейчас горела в адском огне стыда и ненависти. Хотелось умереть. Хотелось сброситься с этого окна и больше не открывать глаза и не смотреть на этот уродский мир, но Гермиона прекрасно знала, что не выйдет.       Он не позволит.       Долохов крепко спал на соседней подушке, а она даже посмотреть на него боялась, хотя недавно стонала и изгибалась под ним, хрипела, когда он начинал ее душить, когда вжимал лицом в подушку. В голове она представляла, как вспарывает ему горло ножом, а на деле тряслась, страшась даже приблизиться к нему спящему.       За окном светало. Гермиона дрожала и шептала имена Гарри и Рона, старалась вспомнить как можно больше счастливых моментов со своей семьей, но в голову приходили лишь обрывки ее жизни после войны, словно кто-то боялся позволить ей чувствовать то счастье, что она испытывала когда-то давно.       В прошлой жизни.       Но те воспоминания блекнут по сравнению с новыми. Перед затуманенным слезами взором ясно встает образ Долохова в крови, на ее глазах разорвавшего семью, работавшую на Орден. Алая кровь каплями стекала по его лицу, алая кровь впитывалась в его черные одежды, алая кровь запачкала его палочку и серебряную маску Пожирателя Смерти.       Он смотрел на нее и улыбался, а в ушах звучал хохот Беллатрикс.       — Я не самое страшное, что тебя ждет в этой жизни, грязнокровочка. Ты еще будешь молить меня забрать себя обратно. Но будет поздно.       Долохов медленно приближается и велит ей обнять его. Гермиона дрожит и захлебывается в рыданиях, но ноги, ватные ноги, больше не ее ноги, медленно делают шаг за шагом в его сторону. И она падает к нему в объятия, теряя сознание от медного запаха крови.       Его рука ложится ей на талию, и она вздрагивает. Долохов что-то бормочет и притягивает ее к себе. Все еще спящий и спокойный, он обнимает дрожащую Гермиону, а она кусает собственные пальцы и старается не позволить своему телу прильнуть ближе — он теплый.       А ей чертовски холодно.

***

      — Сама разденешься или помочь? — Долохов усмехается и швыряет ее на кровать. Матрас отпружинивает, и Гермиона смеется — легко и светло, запрокидывая голову и обнажая хрупкую белую шейку.       — Деньги вперед.       Антонин расстегивает ремень и вздергивает брови, склоняя голову к плечу. Она смотрит на него насмешливо, оперевшись на руки, выставленные за спиной, и сведя ноги вместе. Юбка непозволительно высоко задралась, обнажая кожу.       — Что-то ты не похожа на шлюху, которой я могу платить, золотце.       — Не напоминай о своем большом опыте. Тем более, я беру больше, — она ложится на подушки и отворачивается к окну. Дразня вздергивает ногу вверх, позволяя ткани упасть ей на живот, не скрывая от мужа белье.       Ремень с глухим ударом падает на белоснежный ковер.       — Я на тебе не ради таких сцен женился.       — Но и я ведь никогда не говорила, что буду давать тебе просто так? — Гермиона положила ладони себе на грудь и медленно начала расстегивать пуговички, нарочито путаясь в них и не глядя на Антонина.       Тот к ней приблизился и навис сверху, обжигая горячим дыханием. А она и взгляда от его искристо-зеленых глаз отвести не смогла, громко сглатывая.       — Не раздражай меня, душечка.       Гермиона ему не отвечает и обиженно хмурится, проводя рукой по его лицу, цепляясь кончиками пальцев за щетину и обводя невесомыми движениями каждую морщинку возле глаз, каждый сантиметр его лица.       И кажется в такой момент, что Долохов — уличный кот-бандит, ненавидящий всех вокруг, но почему-то льнущий к ее руке со всей той добротой и преданностью, на которую способен. Слабая улыбка появляется на ее губах.       — Ты слишком скучный, — надувая пухлые губы, тихо отзывается она.       Медовые волосы разбросаны на белоснежных подушках, мягкие и пушистые, они лежат и на ее плечах, Долохов касается их пальцами и убирает ей за ухо, трется щекой о ее лоб и сжимает ее бедра своими ногами.       — Все объясняется возрастом, — шепчет ей в ухо и улыбается, когда Гермиона обвивает его шею руками и выгибается в спине, приближая свои губы к его.       Она первая его целует и тянет на себя. А Долохов смотрит на нее с теплотой, которую никогда и никому раньше не показывал, и разрывает на ней одежду, пожирая голодным взглядом изгибы тела своей женщины.       Гермиона ему с каждым годом нравится все больше и больше.

***

      Она находит старый пустой блокнот на чердаке его квартиры в Лондоне. Там пыльно и воняет затхлостью, вещи лежат кучами, не разобранные, некоторые накрыты некогда светлыми покрывалами.       Здесь мрачно и душно, Гермиона идет тихо, крепко сжимая в руках кухонный нож. Ей не столько страшно, сколько ощущение твердой ручки в ладонях напоминает о волшебной палочке, давно отнятой у нее, затерянной или брошенной на полу влажного подвала.       Надпись «грязнокровка» на руке тут же болезненно ноет. Она сильнее одергивает рукава своего свитера. Серого и невзрачного, но такого теплого, что на щеках виднеется еле заметный румянец.       На чердаке хорошо. Долохов сюда не ходит, и его домовики не заглядывают, а гости и подавно не знают об этом месте. Хотя мистер Яксли, наведывающийся буквально каждый вечер с веселыми историями или кровоподтеками на лице, наверняка в курсе всего.       Когда-то она слепо верила, что он в Антонина влюблен. А потом Корбан рассказал о миссис Блэк, матери Беллатрикс, Андромеды и Нарциссы, которую боготворит больше двадцати лет. У нее были шелковистые золотистые волосы и голубые глаза. Она была очень красивой, эта Элла, улыбающаяся ей с колдографии и пьющая розовое шампанское, налитое в бокал.       Гермиона тогда сглотнула и подумала, что хотела бы быть когда-нибудь такой леди, вызывающей восхищение абсолютно у всех, смотрящей на окружающих свысока и уверенной в своем положении.       И даже не смотря на то, в какой ситуации она жила, какой человек ее насиловал и избивал, а если у него было хорошее настроение, брал с собой прогуляться по Лондону, выпуская из очерствевших ей комнат, она втайне мечтала о спокойной жизни без всего этого.       По телу прошла дрожь. Гермиона провела кончиками пальцев по шероховатой странице и взяла в руки перо. Рукав свитера немного задрался, обнажая свежую гематому. На глазах, при взгляде на нее, появились слезы.        «— Если когда-нибудь я выберусь отсюда, обещаю себе, что полюблю свое тело, каким уродским оно бы ни было, насколько много своих меток не оставил на нем Долохов», — записала она на первой странице и закусила губу.       В голове четко укрепилась мысль, что теперь это будет ее личный дневник. И в будущем, сидя в своем собственном доме, она будет спокойно перечитывать свои старые записи и еле заметно улыбаться, зная, что все закончилось.       И она выжила.

***

      — Княгиня Долохова, — Корбан вышел из-за куста с белоснежными розами и обнажил свою широкую улыбку, насмешливо величая ее новым статусом. — Скучали?       Гермиона резко оборачивается на его голос и не может сдержать радости на лице, настолько ушам приятно слышать родной английский, а перед собой видеть человека, никогда, пока она находилась в плену у Долохова, не смотревшего на нее, как на обычную подстилку лучшего друга-убийцы-насильника-боевика.       Ее дети играют в саду, сын Константин помогает маленькой Любе ходить по ярко-зеленой траве, а она сидит на скамейке напротив и с легкой улыбкой смотрит на них. Корбан замирает рядом, тоже несколько секунд разглядывая черные макушки и выраженные черты Антонина, по-детски острые, только после этого в своей обычной манере прикасаясь губами к ее руке в перчатке.       — Какими судьбами ты в России? — Гермиона подвигается, приглашая его опуститься рядом, после чего хватает за руки и крепко сжимает своими слабыми ладошками. Корбан может видеть надпись «грязнокровка» на ее коже, но не смотрит, и так давно зная о развлечениях Беллы.       — Словно ты не знаешь. Лорд считает, пора заканчивать отпуск Антонина.       — Или тебя сослали? — ни капельки не придавая значения его словам, вздергивает брови Гермиона. — Он вернулся совсем недавно. Ваш Повелитель сам его отпустил.       Корбан качает головой и вновь смотрит на ее детей. Люба падает, и Гермиона заметно дергается, но не спешит на помощь, с неким интересом глядя на действия Константина.       — Ты считаешь, я такой надоедливый?       — Нет.       Брат помогает своей маленькой сестренке, отряхивает ее розовое платьице с рюшечками и садится на колени перед ней, что-то вдумчиво объясняя. Нянечки тоже не подходят, остановленные взглядом Гермионы. А она наблюдает, даже не осознавая, что сейчас очень напоминает Долохова, который также наблюдал за ней.       И от этого сравнения улыбка на губах Яксли немного мрачнеет.       — Я решил погостить у вас немного, — наконец сознается он и переводит взгляд на ее лицо.       У Гермионы черная вуаль бросает тень на нежную кожу, но даже отсюда можно видеть несколько напряженных морщинок, пролегших между ее бровями. Но не успевает Корбан их рассмотреть, как она поворачивается обратно и вновь улыбается.       Люба заливается звонким детским хохотом.       — Мы всегда тебе рады, — она еще раз сжимает его руки и поднимается, выскальзывая, словно свободная лебедушка. — Надо приказать подготовить тебе комнаты. Мария!       Молоденькая девочка приближается к ним и склоняется в почтенном поклоне, выслушивая требование и быстро удаляясь. Ее юбка колышется на ветру, Корбан разглядывает золотистые волосы, сверкающие в лучах теплого осеннего солнца, пока она не скрывается за поворотом, и отворачивается.       На лице появляется гримаса боли, но он старается ее быстрее скрыть. Не выходит.       Гермиона замечает искаженное лицо и делает несколько шагов в его сторону, опускаясь на корточки и заглядывая в его лицо, делая так же, как и ее сын несколько минут назад. Смотрит проникновенно и с пониманием, сверкает коньячными глазами из-под вуали, и Корбан устало вздыхает, не выдерживая таких гляделок.       — Элла недавно умерла. Я не смог оставаться в Британии.       Гермиона крепко сжимает его руки и приподнимается, даря теплые объятия. Он утыкается в ее плечо и судорожно вздыхает, сжимает руки на своих коленях и прикрывает глаза — всего на секунду, только из-за того, что ее дружеская поддержка заставляет выстроенную стену самоконтроля треснуть.       — Мне жаль, — искренне шепчет она ему на ухо и всхлипывает. — Мне так жаль!

***

      Долохов наотмашь бьет ее по лицу. Гермиона не удерживается на ногах и со стоном падает на холодную землю. Они в лесу возле небольшого домика, сейчас объятого Адским пламенем.       Глаза Антонина устрашающе сверкают, в них полыхает огонь, не меньший, чем за ее спиной, а Гермиона стонет, когда он пинает ее ногой под ребра и громко матерится на русском.       Языки пламени облизывают деревянные балки, по лесу разносится женский крик, наполненный болью и отчаянием. Она горит заживо в том доме, найдя трупы своего мужа и сына, понимая, что ей не выбраться. Точнее, она могла бы, но вся ее жизнь умерла вместе с ними.       И сейчас она кричала, корчилась в агонии и умирала физически. Морально ее убил Долохов. Ее семью убил Долохов.       А Гермиона только старалась защитить их. Она просто не могла видеть, как он безжалостно измывается над ними и лишает жизни, у нее закончились слезы. Ей было больно. Неприятно. Мерзко. И это шло в любой разрез с ее принципами, с принципами маленькой Гермионы — молча смотреть в стороне. Поэтому она и бросилась, загораживая кого-то из них от Круциатуса.       Красная вспышка ударила ей в грудь, а Долохов что-то громко крикнул ей. И вытащил, убив их, за волосы прочь из дома, швыряя на землю.       Он злился на нее, очень злился, не смотрел на опухшее от рыданий лицо и дрожащие губы, не замечал ее слабости, когда ударил и когда вновь наорал. Долохов причинял ей боль только осознанно, а в последнее время вообще из пленницы превратил в служанку, но тот момент, когда все резко вышло из-под контроля, слишком сильно разозлил его.       Одним движением поджигая дом, он схватил ее за волосы, заставляя встать на колени. Гермиона судорожно всхлипнула, цепляясь за него, чтобы не потерять равновесие.       — За непослушание тебе бы не помешало еще одно проклятие, — вкрадчиво просипел он и сильнее сжал волосы на ее макушке. — Но я сегодня слишком добрый.       Гермиона крепче сцепила челюсти и всхлипнула, когда он снова ее дернул, заставляя подняться на ноги. Зеленые глаза Долохова превратились сейчас в поистине дьявольские, крики, разносившиеся на метры вокруг, заставляли кровь холодеть, а она не могла и на ногах удержаться, теряя сознание.       Ее выворачивало наизнанку. Хотелось ему в лицо крикнуть о том, какой же он все-таки урод, и как она его ненавидит, но язык не слушался. Гермиона потеряла равновесие, падая ему в руки. И за свою слабость захотелось вспороть себе же живот.       Только Долохов не отпустил ее и не швырнул снова не землю, а взял на руки и зло что-то бросил на своем родном языке, унося ее прочь.       Женщина больше не кричала.       Адское пламя уничтожило все.

***

      Гермиона к нему льнет и улыбается гостям. Сдержанно и по необходимости, в руках держа бокал с вином и оглядывая пустым взглядом сверкающую залу. Начищенные люстры светятся под потолком, мягкий свет обволакивает зал.       Звучит вальс.       Рука Антонина привычно лежит у нее на талии, а другой он держит за руку сына, впервые попавшего на такое мероприятие. У него светятся глаза и иногда с языка срываются восторженные оклики, из-за которых Гермиона внутри тает в блаженстве — она слишком сильно любит своих детей.       У Константина такие же темные кольца кудрей, как и у его отца, такой же взгляд, нос, скулы, он уже копирует все его привычки и растет достойным преемником. Ребенок, которого она могла потерять в лесу при последнем разе, когда Долохов поднял на нее руку.       Ребенок, спасший ее от смерти в боли и луже собственной крови где-нибудь в подвале.       Гермиона целует мужа в щеку, оставляя смазанный отпечаток помады на его коже, и смеется в ответ на кашель сына, когда тот старается тактично обратить их внимание на себя. Он даже хватает ее за руку, согнутую в локте, заставляя обернуться на семью Антонина.       Его бабушка держит на руках маленькую Любу, названную в честь нее, и величественно оглядывает своих гостей. Все почтительно склоняют головы перед ней, а княгиня Долохова, величественная и вечно молодая, глава своей семьи, бережно придерживает малютку за небольшую ручку и спускается по мраморной лестнице.       Что-то внутри Гермионы вновь обрывается, заставляя вцепиться взглядом в свою кровиночку, сидящую на руках леди. Девочка даже не улыбается, осматривая собравшихся равнодушным взглядом матери.       Долохов утыкается в ее волосы и что-то мурлычет. Наверное, увидь та маленькая Гермиона, только попавшая к нему, что с ней произойдет, она бы никогда не поверила. Но та девочка умерла между руин Хогвартса. Ту девочку запытала Беллатрикс.       И новая Гермиона вздернула голову, встречаясь своими губами с губами Антонина, даря ему дразнящий поцелуй и отворачиваясь, стараясь подавить насмешливую улыбку. Он крепче прижимает ее к себе.       — Ты меня все так же ненавидишь? — насмешливо шепчет он в ее макушку.       У Гермионы по коже бегут мурашки, и она делает глоток вина, медля с ответом.       — Мне кажется, теперь я бы убила с тобой, если потребуется. Не за тебя, не для тебя, а только с тобой.       Долохов тихо смеется ей в волосы и кивает, довольный ответом. А наверху Мария сжигает ее дневник.