In the dark.

      Тихий тёплый вечер выходного дня, на небольшом белом балконе, забитым всяким хламом из кладовки, тлеющая сигарета медленно выпускает последний клочок серого едкого дыма в настежь открытое окно. С шестого этажа многоэтажки открывается просторный вид на родной город, с годами становящийся только больше, расползаясь по краям далеко за горизонт, светящийся сейчас миллионами огней, вечно шумный, такой пылающий от огненного заката, отражающий в окнах высоток последние капли огня, греющий душу теплом, родной сердцу. Над головой раскинулось уже розовеющее вечернее небо с капельками мелких звёзд, совсем недавно на их месте падали в пушистых редких облаках лучи последнего солнца. Тихо. Красиво. Завораживающе. Спокойно. Сойдёт для какой-нибудь картины в музее.       Летний ветер плывёт широкой, ровной волной, пролетая сквозь пустую комнату, но иногда он точно прыгает через что-то невидимое и, рождая сильный порыв, развевает короткие чёрные волосы. С улицы повеяло городской суетой вперемешку с запахом дворов, чем-то старым, с отголосками детского смеха и скрипом ржавых качель. Тишина. Так непривычно ничего не слушать, а лишь закрыть глаза и ощущать. Чувствовать мир вокруг себя, стоя у окна балкона, как он размеренно дышит, живёт в своём ритме. Потом открыть темно-синие, будто океан во время шторма, глаза, и взглянуть в последний раз на уходящее розовое пятно за горизонт, посмотреть, как ночь торопится занять свое законное место, распуская свои искры по черному небу, разбрасывая, точно самые яркие фейерверки.       Повеяло прохладой. Такой нежной, освежающей, с привкусом новой сигареты, зажженой старой зажигалкой, точно вечность валяющейся на все том же балконе, рядом с горшком маленького кактуса, никогда не радовавшего хозяина цветами. Белый пушистый кот вальяжно лёг прямо на ноги мужчине, перевернувшись на живот и показывая всем своим видом, что желает получить ласку. А Дима и не против взять в руки это пушистое наглое чудо и погладить гладкую шерсть, слушая тихое мурчание и сопение.       Где-то в квартире послышался щелчок двери, и белый кот, навострив уши, тут же вырвался из рук и убежал в известном только ему направлении, больше не желая давать себя гладить. Дима потушил сигарету, оставив догорать рядом с остальными, последний раз взглянул на небо, успевшее стать из розового в темно-бордовое с примесью маленьких точек и, поправив полупрозрачные шторы, зашел в тёмную комнату, хотя ещё недавно она была освещена лучами солнца. — Почему свет не включаешь? — Тихий, такой породнившийся с годами голос прозвучал где-то рядом со входом в просторную комнату, парень стоял в полной темноте, освещаемый лишь отдалённым светом первых включившихся фонарей с улицы, и просто молчал, ожидая хоть какой-то реакции хозяина квартиры, тихо сидящего на кровати и будто улетевшего в другой мир, но на самом деле просто очень уставшего. — Когда я уходил на балкон, было светло. — В темноте комнаты совсем ничего не видно, но можно ощутить те плавные движения, услышать тихое, умеренное дыхание человека, услышать его мысли, прочувствовать эмоции, переполняющие до краёв сознание.       Переполняющие, льющиеся во все стороны, как море во время шторма. И Дима к этому шторму привык. Уже невозможно вернуть прежний покой и штиль во внутреннем мире, в какой-то степени даже приятно ощущать лёгкую пустоту после очередного стихийного бедствия, нападающего слишком внезапо. Но он не противостоит ему, поддаётся, не отторгает, словно ненужные никому чувства. Они нужны. Даже слишком в последнее время, пока за окном пролетает лучшее время, и пока они и есть это лучшее время.       Красиво. Он повторяет это про себя который раз, не отводя взгляда от пустоты, которая на самом деле вовсе и не пустота. Тихий скрип кровати, медленные шаги в темноте и невидимая улыбка. Всё такое родное. Запах мокрых волос после душа, умеренное дыхание и глаза, слишком яркие для этой жизни. Слишком. Он всегда в каком-то смысле непростой. Простота делает людей людьми, он же словно нечто иное, со своими странностями и привычками, смириться с которыми непросто. Он не от мира всего, будто летает где-то в своём космосе, не впуская никого. Но впустив его.       Хочется чего-то. Неизвестно только, чего. А лучше все и сразу. Взять и забрать, присвоить себе на веки вечные, как восьмое, нет, девятое чудо света, как будто это не человек, а смесь всего ценного, что вообще может быть. Да так оно и есть.       Холодная, немного грубая рука тянется к ещё мокрой щеке, от чего парень нехотя щурится и на миг показывает улыбку. Всего ничего, и вроде бы Дима за многие годы насмотрелся на неё вдоволь, но ещё нет. Хочется ещё. И ещё. От этой улыбки веет теплом, таким же, как и в летние ночи, незабываемые летние ночи, их сохраняешь в памяти и пересматриваешь раз за разом, когда одиноко.       Слишком много эстетики в одном теле. Хочется смять руками аккуратно поглаженную белую футболку, услышать эмоции, любые, может даже прикосновения. Может даже желанные. Сделав ещё шаг ближе, он улавливает слегка робкое, умеренное дыхание со вкусом зубной пасты. И редкую дрожь по телу. От открытого балкона веет приятной ночной прохладой, в которой можно утонуть с головой и не вернуться, но Дима уже нашёл свой глубокий океан, в котором давно утонул.       Он ощущает робкие прикосновения к рукам, чужие холодные пальцы проводят дорожку по горячей ладони и ловят ответную реакцию. Дима кладёт его руку в свою и поглаживает большим пальцем кожу, мягкую после душа. Он весь похож на что-то мягкое и приятное, наверно поэтому к нему так тянет. С улицы снова потянуло прохладой, и Саша, вздрогнув, сам прижался к телу, вдыхая его родной запах.       Глаза, самые яркие глаза, то медленно открываются, то закрываются. Хочется спать. И одновременно не хочется засыпать в одиночестве пустой комнаты. Только не снова. Взгляд скользит наверх, рассматривая свое отражение в синем звёздном небе, где два голубых огонька всего навсего маленькие точки в бесконечном просторе яркого млечного пути. Но для Димы они — самые яркие звезды во вселенной. Такие же недоступные и притягивающие, обжигающие больно.       Ему хочется обжечься этим голубым пламенем, и он обжигается. Сначала робко, аккуратно стирая границы дозволенного и проводя рукой по горящей щеке, затем смелее, проникая глубже внутрь, уже не боясь обжечься, уже привыкнув к странному пламени в глазах, которые, вроде бы, долго знаешь, но каждый раз видишь в них что-то новое.       Сейчас в них чувства. Саша собственнически сминает свободной рукой короткие чёрные волосы, прижимаясь телом ближе. Футболку грубо сминают, чужие руки под ней исследуют каждый миллиметр кожи и мнут оголенные бедра, спускаясь ниже. Они совсем одни. Саша тихо стонет в чужие влажные губы и чувствует, как теперь его прижимают к кровати и трогают там, где бледная кожа особенно чувствительна. Он прогибается навстречу прикосновениям, требуя ещё.       Лишь единственная смятая футболка на нем отделяет их от полного сумасшествия, и вскоре белая ткань падает где-то рядом с кроватью.       Чужой язык доставляет слишком много наслаждения, как и пальцы, позваляющие себе проникнуть ещё глубже и заставить вырваться стонам. На спине новые царапины от коротких ногтей, Саша не знает, куда их деть, он снова льнет навстречу чужим пальцам и сминает постель под собой.       Мало. Обнаженное тело подрагивает от каждого прикосновения, от каждого толчка внутрь. Там так приятно, горячо и непривычно, и одновременно слишком пусто. Саше хочется заполнить свою душу штормом из новых ощущений, он тянется ближе к Диме и снова целует, мокро, жадно, так, будто это последняя их совместная ночь в одной кровати, будто завтра все это растворится, превратится в самый желанный сон, и самый правдоподобный. — Пожалуйста…       Неприятная пустота внутри исчезла вместе с ночным холодом. Тело грубо вдавили в мягкую кровать, сминая и присваивая себе, влавствуя и причиняя самое желанное наслаждение, получая ответные громкие стоны. Они разносятся по всей квартире, плевать, пусть соседи слышат их любовь, которой вряд-ли суждено найти место в этом мире.