Старый друг лучше новых шлюх

— А это белый гриб, если ты не знал. В этих краях его называют «медвежник», но я привык называть все-таки просто белым грибом… Мирослав кивнул, присаживаясь рядом на корточки и внимательно вслушиваясь в неторопливый рассказ. Ему отлично видно и слышно было и там, пару метров левее, выпрямившись в полный рост, но так хотелось быть ближе, ощущать будоражащий аромат хвои, крепкого имбирного кофе и мятной зубной пасты… — Сейчас самая лучшая пора для них, так что нам очень повезло на самом деле. Да и дождик вчера прошел… Сильные, измазанные в несмываемом мазуте и еще плотном летнем загаре руки покрепче сжались на резной рукоятке самодельного охотничьего ножа, а потом бережно воткнули его в рыхлую мшистую землю. — Белые грибы лучше выкручивать, не оставляя ножку в земле… Мир даже дышать перестал, покачнулся, рукой придержался за покрытый каким-то вьющимся растением ствол дерева. — Вот этот еще совсем молоденький. Видишь, какая белая шляпка. А тут… — он перевернул выкрученный гриб и провел загрубевшим пальцем по нежному бархатному краю, чуть отодвигая, демонстрируя плотную, бледно-желтую, как взбитые с сахаром желтки, губку. — Видишь, какой молоденький… Мирослав видел. Ох, как же хорошо он видел, и как же чертовски этот гриб напоминал нечто иное… И эти руки! Такие шершавые на вид руки человека, который не пренебрегает тяжелой физической работой и не гнушается лишний раз использовать свои мышцы по назначению… Как же бережно они сейчас держали неуместно маленький белый грибочек. — Серег… — тихо позвал Мир, толком не решив, что вообще сказать хочет. — А? — друг вскинул на него свои голубые глаза, ожидая продолжения, но продолжения не последовало. Светлые брови нахмурились, губы дернулись в некоем подобии улыбки. Первой улыбки за все эти два дня. — Я тебя уже успел утомить? Хочешь в дом? Мирослав прикусил щеку изнутри, чтоб только не заорать от досады и капельку — от злости. Он ведь так старался наладить контакт, вернуть друга, что даже засунул в свою высокомерную задницу гордость, раздувшуюся до невероятных размеров, и приехал сюда. После всего, что было. Спустя чертовы пять лет непрерывных метаний и бесконечного, казалось бы, поиска ответов. Приехал! — Идиот, — шепнул в ответ Мир на это ехидно-разочарованное «хочешь в дом?». — Идем, я понял, как искать грибы. Сергей, неотрывно все это время глядящий ему в глаза прицельным взглядом, вдруг прищурился, от чего длинные светлые ресницы его затрепетали, а уголки губ снова дернулись, только не в улыбке, а в нехорошем таком… оскале. Он вообще был весь день на нервах, казалось, достаточно крошечной сигаретной искры, чтобы он взорвался, рявкнул что-то оправданно обиженное, врезал кулаком по смазливой небритой роже Мирослава, подпортив внеземную красоту белой аристократичной кожи, а потом просто вытолкал за дверь, бросив на произвол судьбы в городишке, который рассеянный Бог однажды уронил в нетронутый лес да так и не смог найти, ползая на божественных четвереньках под вековыми соснами да елями, пытаясь отыскать закатившийся бородато-сибирский населенный пункт. И Мир был уже готов защищаться, даже уже прикидывал, сможет ли дать отпор. Он и сам не пропускал тренировки в спортзале, последние года два предпочитая обниматься со штангой, чем с длинноногой красавицей невестой, но все-таки то спортзал, можно сказать, тепличные условия, а здесь… Сергей был все же чуть мельче, хотя, быть может, все это лишь воображение. Да, раньше он действительно был задохликом. Ну, когда еще жил в Питере и промышлял созданием шедевров изобразительного искусства в своем девчачье-педерастическом университете. Выходил такой красивый с мольбертом к одному из многочисленных мостов, усаживал свою тощую задницу на стульчик и рисовал, опьяненный безмятежностью белой ночи. Тогда он был молодым двадцатилетним пацаном, наполненным жаждой к жизни и любовью ко всему живому. Как оказалось спустя целых шесть лет, любил он не только всё живое типа бабочек да тараканчиков, но и его, Мирослава. Мирослава, блять, который с ним в детском саду один горшок делил! — Ладно, идем, — хрипло отозвался Серега, отведя в сторону взгляд, а потом и вовсе резко поднялся, рывком выдергивая из земли нож, развернулся на сто восемьдесят, от греха подальше удаляя Мира из поля зрения, как не так давно сам Мир удалил его из своей жизни. Швырнув никому уже не интересный белый гриб в корзину, он, не оборачиваясь, быстро пошел прочь, переступая через узловатые корни и разбросанные по земле ветром ветки. Мирослав послушно направился следом, честно стараясь высматривать грибы под плотным покрывалом еловых иголочек, но взгляд его то и дело цеплялся за мелькающую вдалеке камуфляжную куртку. Сергей то и дело наклонялся, присаживался или просто исчезал куда-то, загружая в свою корзину все новые и новые грибы, а Мир… Мир просто не мог сосредоточиться и заставить себя смотреть вниз. Густой как молоко утренний туман нехотя рассеивался, становилось теплее, пусть даже лесная сентябрьская сырость по-прежнему кусала прохладой за бока, но, тем не менее, все равно становилось как-то жарко и, кажется, совсем не от пробивающихся через кроны деревьев солнечных лучей. Мирослав на самом деле чувствовал себя настоящим идиотом, пялясь на Серегу, который ведь всем своим видом ясно давал понять, что давно перегорел, что насрать ему уже на тот до нелепого хамства резкий отказ, что обижен он до глубины души, и не пойти бы Миру в пешую прогулку на хер, но все равно не мог оторвать взгляд, завороженно наблюдая, как легкий ветерок ерошит светлые пряди непослушных мягких волос, выбеленных солнцем и так охеренно контрастирующих с золотистой кожей. — Ты вообще слушал меня, когда я говорил о том, как их искать? Серега возник рядом так внезапно, что Мирослав вздрогнул, отшатнулся, едва не выронив корзину. — Допустим, — хмуро ответил он. — Вон прямо перед тобой, — ворчливо потянул Сергей, ткнув ножом в небольшой холмик под ногами Мира. — Давай, просыпайся! Завтра отоспишься! Кажется, голос его смягчился, а из небесных глаз пропало это дурацкое выражение бессильной злобы. Может, он тоже действительно старается вернуть прежнюю дружбу. Как-никак, а им уже за тридцать, и стыдно как-то так по-детски обижаться на то, что было давно. Мирослав бы очень хотел в это все поверить и на самом деле забить, но вот… вот только не мог он больше врать себе. Мучился все эти пять лет разлуки. Сначала злился на этого придурка, который удумал его поцеловать. Потом винил себя за то, что не сдержал пованивающих гомофобией эмоций. Потом тосковал и скучал до безумия, выл собакой и метался из угла в угол. А потом вдруг понял, что не может больше. Как же гадко было те критичные последние полгода, когда он, переступая через себя, переламывал гордость поперек хребта и наконец-то признавал, что он, кажется… тоже. Только, пока он доходил до этого такого пугающего «тоже», чувства Сереги не только успели остыть, но также и сгнить, и истлеть, разложившись на «плесень и липовый мед»… Поэтому, задушив рвущийся из груди обреченный стон, он аккуратно пальцами убрал шапку из еловых веток обнажив молоденький белый гриб. Обхватив толстенький и шершавый ствол рукой, он выкрутил его из земли, стараясь не срывать вместе с корешками, и аккуратно, не глядя в глаза Сергея, струсил песок. — Правильно? — немного устало поинтересовался он, укладывая добычу в свою корзину. — Да, — хмуро отозвался друг, поднимаясь на ноги. — Идем, тут скоро родник… Мирослав не хотел идти. Он отупевшим взглядом попялился на тяжелые армейские ботинки Сереги, скользнул взглядом по крепким бедрам, к паху и выше, не задерживаясь на чем-то конкретном. — Ты успел утомиться? — фыркнул мужчина, глядя на него сверху вниз. Выкарабкавшееся из-за горизонта еще по-летнему теплое солнце обрамляло лучистой короной его голову, путалось в волосах и почему-то вообще делало его похожим на одного из былинных богатырей. Такой же высокий, широкоплечий, голубоглазый и весь какой-то… Господи, да просто идеальный. — Серег… — прошептал Мирослав, с каким-то потусторонним ужасом наблюдая, как медленно уходит беззаботная расслабленность с этого ясного взгляда. — Да чего ты?! — нервно пробурчал друг, не понимая, почему Мир так странно себя ведет. — Сам же вчера предложил делать вид, что ничего не было! — Не могу делать вид. Стоило, наверное, подняться на ноги, но так хорошо было вот так сидеть на мягком еловом одеяле, заглядывая в обиженные и немного разочарованные глаза Сергея, и чувствовать… наверное, благодарность за то, что не послал к чертовой бабушке, что понял и принял, позволил начать заново, исправить ошибку, которая до вчерашнего вечера, когда Мир появился на пороге его дома, казалась фатальной и непоправимой. — И чего от меня ты хочешь? — буркнул друг, упирая руки в бока и чуть сгорбив плечи, тем самым став еще больше, еще более угрожающим. Потом, правда, как-то сник. Рухнул всем весом на колени на землю, почти с любопытством заглядывая в печальные глаза Мирослава. — Зачем ты приехал, Васильев? Последние слова он произнес обреченным шепотом, с собачьей тоской и каким-то холодом в голосе, что сразу стало кристально ясно — не забыл, не простил, не… не разлюбил. — Я понял! — радостно и от того так глупо воскликнул Мир, заправляя прядь выбившихся волос обратно под шапочку. — Я всё понял, Серег! — Очень рад за тебя, — пробурчал в ответ друг, склонив голову к плечу. — И что же ты понял? От былой его самоуверенности и раздражения не осталось и следа. Теперь он был каким-то утомленным и самую капельку — измученным, покорно ожидающим новый приступ «гениального» озарения Мирослава, как в прошлый раз, когда тот решил, что признание в любви и почти невинный мимолетный поцелуй в губы — это отличный повод послать на хер те два десятка лет преданной дружбы и всё доверие, на котором были выстроены их отношения. Послать на хер и со всей дури врезать по лицу, разбивая в кровь губы, висок, впечатывая кулаки в солнечное сплетение и бок не сопротивляющегося друга. Мир расценил то признание — как гнусное предательство. Теперь же Сергей воспринимал этот внезапный приезд как издевку. Ну вот зачем? Зачем спустя пять лет бередить старые раны, сковыривая подсыхающие корочки с глубоких царапин? Зачем тыкать пальцем в только-только обрастающую новой кожей обожженную плоть, причиняя такую бессмысленную и какую-то совершенно уже нежеланную боль? — Я понял, что поступил тогда, как идиот, — честно признался Мир, подползая ближе. Задетая корзина перевернулась, единственный белый гриб откатился в сторону. — Я очень испугался, понимаешь? Это не оправдание, это просто… блять, не знаю, как объяснить. — Не утруждайся, — ледяным, не терпящим возражений тоном отозвался Сергей. — Если ты просто хочешь освободить свою душу от вины, то можешь расслабиться, ты прощен… — Да нет! — отмахнулся Мирослав, пытаясь поймать ускользающим взгляд голубых глаз. — Я же вижу, что ты тоже… ну, еще не забыл. Сергей дернулся всем телом, вспыхнул агрессией, но так же резко и приглушил ее, отшатнувшись. — Нет! — рявкнул он, схватив Мира за плечо крепкими мозолистыми пальцами, так что боль чувствовалась даже сквозь многочисленные слои одежды. Бросило в жар, потом в холод от такого первого за много лет личного прикосновения. Но слова его были, в отличие от рук, пусть злыми, но совсем лишенными силы. Голос срывался, растеряв твердость и отчужденность. — Не смей, слышишь? Даже не думай, блять! — Почему? — Мирослав протянул свою ладонь, коснулся покрытой жесткой щетиной щеки. Сергей вздрогнул, будто его током ударило, оттолкнул навязчивого друга, который то ли с ума сошел, то ли был еще пьян вчерашней полуночной водкой. — Потому что я не собираюсь рвать себе душу и трахаться с натуралом, которому вдруг в башку пришло поэкспериментировать в постели! — оскорбленно крикнул Серега, пытаясь уйти от прикосновений, но всерьез не отбивался. — Ты сейчас попробуешь, потом съебешься в свой Питер, а я останусь тут подыхать, дебил ты самовлюбленный! — Но… — Мир коснулся пальцами крепкого бедра, за что больно получил по рукам, но вместо того, чтобы отстать и не провоцировать хотя бы действиями, раз уж язык за зубами держать не научился, снова протянул руку и уже увереннее положил ладонь на ногу, желая потрогать крепкие мышцы, насладиться тем, как вздрагивает от этого прикосновения всё Серегино тело. — У меня было много лет на размышления. И, чтоб ты знал, я даже расстался с Танькой. Голубые глаза недоверчиво прищурились, а потом шокировано распахнулись. Ресницы затрепетали, тонкие губы округлились, брови взметнулись вверх… — Ты ебанутый? — хмуро, с трудом сдерживаемым злорадством поинтересовался Сергей. — Вы с ней с десятого класса вместе! Мирослав заулыбался счастливо и бесстрашно. — Отчасти из-за тебя, — доверительно сообщил он, поглаживая пальцами обтянутое тканью кевларовых штанов бедро Сергея. — Расторг свадьбу. Я хотел жениться, когда понял, что начинаю… менять мнение. Думал, что мысли о браке все изменят, но потом понял, что не хочу портить ей жизнь, превращая в очередную разведенку. Не смогу, понимаешь? Серега молчал. Молчал, неотрывно глядя ему в глаза, и не шевелился, позволяя трогать себя, позволяя говорить всё это, такое обнадеживающее и пугающее. Жарко. Как же чертовски жарко в этих куртках… — Я понимаю, что не смогу никогда вернуть то, что было раньше. Но может… может попробуем? — бесхитростно улыбаясь, прошептал Мирослав подобно змею искусителю. — Я понимаю, что ты, наверное, не захочешь со мной близости сейчас, но ты должен знать, что я могу ждать сколько угодно… Серега сжал зубы, оскалившись, а потом вдруг дернулся вперед, смазано врезав Миру в плечо, повалил на землю, занес кулак для очередного удара в лицо, вымещая злобу за всю причиненную боль. Мирослав зажмурился, но вскинуть руки не успел, прижатый тяжелым телом друга. Кулак впечатался в островок мха рядом с его головой, а потом Серега навис сверху. — Нет! — прорычал он, наклоняясь ниже. — Я слишком долго ждал, чтобы ждать еще сколько-то времени, сука! — Здесь? — хриплым от накрывшего с головой возбуждения голосом шепнул Мир, пальцами дергая змейку своей куртки, пытаясь снять осточертевшую тряпку, чтобы стать ближе… Он готов был по первому требованию стать раком, прощаясь с анальной девственностью, но Сергей только растянул губы в торжествующей и несколько уничтожающей улыбке. — Здесь. Здесь, блять, трахни меня уже, — зашептал он, стягивая шапку с головы Мирослава, вырвав при этом с десяток попавших под раздачу волосин. — Ты даже не представляешь, как сильно я хочу, чтобы ты засадил мне в задницу свой член, поимел, как девку, сделал своим, накачал меня своей спермой, чтобы из всех дыр лилось… Он с поистине мазохистическим удовольствием говорил это, поливая словесной грязью свои чувства, проверяя своего гетеросексуального и такого со всех сторон правильного друга, с предвкушением и злым нетерпением ожидая, когда же он уже взбрыкнется, заорет что-то о мразотных пидорасах, но эти слова только сильнее заводили Мира, подстегивая немного поугасшее от страха перед пассивной ролью возбуждение. Теперь же, когда позиции поменялись, Мир был готов. Он знал, что делать, последние два года регулярно раскручивая Таньку на анал, и теперь просто поддавался затаенным желаниям, полагаясь на свой опыт и интуитивное чутье. Поднял ногу повыше, втиснув колено между бедрами удивленного таким поворотом событий Сергея, потер поджавшиеся яйца и крепкий член друга, удостоверившись, что он тоже его хочет, а потом схватился пальцами за плечи, почти уложил на себя, притягивая лицо к своему лицу. Серега тяжело дышал, приоткрыв рот и будто сомневался. В прошлый раз, когда они были так близки… блять, нет, они никогда не были так близки. Еще пару секунд колебаний и они сорвались в омут грубого, завоевательского поцелуя, где никто не хотел проигрывать и сдавать позиции, пусть даже при любом раскладе оба останутся победителями. Они упивались шальной близостью, быстрым, головокружительным и безрассудным отупением, которое могло даже иметь последствия, но разве в этом суть? В тот момент существовали только они двое, посреди пробуждающегося туманного леса, да осязаемая яростная страсть. Один вкушал обретенный покой, гармонию со своими внутренними демонами, а другой… другой просто хотел сдохнуть в этот самый момент, потому что лучше уже не будет. Куда лучше, если через эти полчаса быстрого секса, оргазма и ленивых ласк будет только пустота и разочарованное любимое лицо. Неловкий разговор, «ну, бывай, еще свидимся» и безотрадное сиротливое одиночество. Подумав об этом, Сергей зарычал, кидая все свои силы на то, чтобы сделать этот секс незабываемым. Пусть потом он, блять, съебывает на все четыре стороны! Пусть уезжает в свой сраный Питер, который когда-то давно был родным для них обоих, но он обязан запомнить навсегда… Его руки безостановочно гладили и сжимали, губы вытворяли что-то невероятное, погружая Мирослава в пучину хмельного безумия, где уже было не совсем понятно, кто с кого стягивает одежду, кто кого и за что лапает. Три года назад Мир мог бы с уверенностью сказать, что если однажды дотронется до чужого члена или вот, например, засунет палец в мужскую задницу, то его вырвет, но сейчас… ох, сейчас его прошибал такой мощный разряд возбуждения от ощущения мягкой шелковистой кожи крепкого ствола, а еще от легкого то ли полу вздоха, то ли полу стона, сорвавшегося с губ Сереги и утонувшего в поцелуе. — Давай уже, черт возьми! — зашипел Серега, усаживаясь на бедра Мирослава. Так в спешке и не стянутые до конца джинсы Мира царапали кожу и раздражали, но сейчас было не до подобной мелочи. Как можно думать о каких-то джинсах, когда желанный член так идеально ложится между крепких ягодиц, головка так упоительно сладко трется о пульсирующую сжавшуюся дырку, и так хочется, чтобы было и больно, и приятно, чтобы все опасно натягивалось, чтобы… Он выпрямился, завел руку за спину, направляя истекающий смазкой член в себя, но Мирослав наконец-то очнулся, прекратил гладить его накаченные бока и торс. — Подожди! — шикнул он, потянувшись к своей куртке. — Смазка… — Охереть, какой ты заботливый! — ухмыльнулся Серега. — И предусмотрительный… — Вообще-то это я был готов распрощаться со своей девственностью сегодня, — хрипло прошептал он, толкаясь в смазывающий его член кулак друга. — Давай, давай, давай, блять, я… Серега ухмыльнулся продолжая дразня надрачивать. Медленно, будто издеваясь. Мир зажмурился, пытаясь думать о чем-то другом, лишь бы позорно не кончить так рано, но его наконец-то отпустили, а потом… потом Серега навис сверху, рукой направляя блестящую от смазки головку в свою задницу. Физически ощущения очень знакомые, только вот все остальное… Ну, разумеется, плоская, покрытая редким светлым волосом мускулистая грудь Сереги — это не упругие сиськи Таньки, да и вот этот покачивающийся перевитый венами член и висящие поджавшиеся яйца — тоже никак не похожи на гладкий женский лобок и маленькие изящные складки половых губ, но почему-то именно неприкрытая бесстыдная мужская нагота возбуждала в разы сильнее, чем привычное трепетное женское тело. Возбуждали Мира мужики раньше? Неизвестно. Он уже и не вспомнит, наверное. Но последние два года он, будто под действием то ли цыганской магии, то ли сибиского шаманизма, не может кончить без мысли «я его хочу». Серега пыхтел, Серега морщился, Сереге определенно было и ослепительно больно, и мучительно сладко, но он так долго хотел этого… так долго… Мошонка коснулась бедер Мира, горячие стенки со всех сторон обхватили член, а кольцо мышц так плотно сжималось, что хотелось немедленно начать двигаться, но они почему-то оба замерли, глядя друг другу в глаза. Мирослав любил эту позу, любил передавать инициативу партнеру, но сейчас чертовски хотелось завалить Серегу на спину и с эгоистичной настойчивостью вбиваться в жаркую глубину, доводя до крика… А что, собственно, ему мешает? Мир вскинул бедра и, положив руку на крепкую задницу почему-то немного потерянного друга, приподнялся и перекатился, укладывая его спиной на заботливо подложенную куртку. Едва оказавшись лежащим между раскинутых ног мужчины, он наконец-то в полной мере осознал с кем он и что делает. Возбуждение в очередной раз ударило по мозгам, вышибая все посторонние мысли. Одно, второе, третье движение на пробу, для раскачки, но и от этого Серега сладко простонал, запрокидывая голову и закусив губу. — Бля-я, — хрипло прошипел он, скрестив ноги на пояснице Мира. — Быстрее! Пожалуйста, Васильев, сука, пожалуйста! Больше просить было не нужно. Мирослав сорвался на сумасшедший безжалостный темп, буквально втрахивая друга в его же охотничью куртку, в покрытую еловыми иглами землю. Он двигался и двигался, ловя губами не сдерживаемые крики, и сам тоже не мог удержаться от стона и звериного рычания. Он хватал полюбившиеся светлые волосы в кулак, смотрел в наполненные шальной болью голубые глаза, целовал искусанные губы и уже не смог бы сказать, в какой конкретно момент ему окончательно сорвало крышу, что именно он шептал, врал ли или говорил правду. Он просто хотел в тот момент всего. Хотел до боли в яйцах и до звона в ушах… …оглушительно пели птицы, крохотный жучок полз по сухой травинке, обхватывая стебелек лапками, солнце было уже очень высоко, и жара такая — что впору раздеваться и с разбегу прыгать в речку, только вот они уже были раздеты, а речка… нахер речка, когда можно с головой окунуться в страсть, утонуть в поцелуе и не думать о глупой детской обиде и не менее глупом взрослом будущем.