Наблюдение за птичками

Новую шифровку с поручением он получил, как и обычно, от мальчишки в ближайшей деревне. Процедура была такой знакомой и отработанной, что никто из товарищей, с которыми Ортензио выполнял обычное задание — закупиться продовольствием, лечебными мазями и арбалетными болтами — ничего не заметил. Одно движением руки — золотой флорен переместился в маленькую потную ладошку. Другое — забрать из этой ладошки сверток сладких булочек и маленький свернутый клочек бумаги, чтобы потом прочитать его, стоя на посту. Ортензио никогда не считал себя предателем — чего уж там, он считал себя истинным патриотом своей родины, но при этом полагал, что методы по ее спасению могут быть различными, и он выбрал наиболее разумный. Когда не можешь победить зло — присоединяйся. Такого принципа он придерживался, пока разбойничал на дорогах близ Вызимы, такой же взял на вооружение, когда вступил в ряды темерских партизан. И не изменил (ни себе, ни родине), позволив нильфам себя завербовать. В самом начале он дал себе слово — если поручения станут слишком опасными или компрометирующими, он просто перестанет их исполнять. Для того, чтобы покарать его, людям императора придется сперва добраться до него. А это значило — добраться и до всех его сослуживцев — в одиночку партизаны не ходили, и всегда стояли друг за друга горой. Пока же его шпионаж включал в себя простую передачу сведений — численность, вооружение, местоположение. Ровно столько информации, сколько ему, простому солдату, полагалось знать, что, в сущности, было не так уж много. Кроме того, Ортензио был совершенно уверен — именно благодаря ему Черные обходили их ставку стороной уже несколько недель, а в лагере нильфгаардцев на досках объявлений появились распоряжения не нападать на партизан — только защищаться. У императора — сказал связной, с которым он виделся всего один раз, в самом начале — свои планы на Темерию, и тотальное уничтожение в них не входит. Он так и сказал тогда — «тотальное уничтожение». От значительности и веса этого выражения Ортензио сперва стало не по себе, но потом он понял — имелось в виду, что император предпочтет иметь союзника на Севере, а не выжженную землю и ненавидящих его людей. Ортензио приятно было думать, что его собственные планы и желания так удачно совпадали с планами и желаниями императора. Кроме того, война ведь когда-то должна была закончиться, и лишние деньги тогда ему совершенно не помешают. Какой путь был у бывшего разбойника в мирное время? Только обратно в разбойники. А ему хотелось строить, а не ломать, как бы наивно это ни звучало. Судя по всему, на ничейной земле если не каждый пятый, то каждый шестой точно также, как и Ортензио, шпионил на кого-то, но его позиция была не просто выгодной — она могла оказаться решающей. Этим он успокаивал себя по ночам, когда брался за очередной доклад. И в этом он убеждался каждый день, когда его товарищи, зевая, говорили друг с другом об «очередном скучном дне». Партизанская война в головах многих была делом опасным и кровавым. Но, по сути, крови никто из этих пацанов так толком и не понюхал. И Ортензио был поставщиком этой скуки — когда-нибудь, построив себе дом на императорское золото, и взяв в жены Марыську, дочку трактирщика из Храмового района, он расскажет это своим детям. Чтобы знали, что папка был не какой-то там предатель, а вполне себе спаситель Темерии — не в меньшей степени, чем сам командир Роше. Именно за командиром следить ему приходилось особенно пристально. Роше был калачом тертым, и проделать что-либо в его лагере без его ведома было практически невозможно. От Бьянки — его верной помощницы — Ортензио знал, что прежде он лично набирал и пестовал бойцов в легендарный специальный отряд Синие Полоски, знал каждого солдата по имени и чуть ли не мысли их читать умел. Кто же был виноват, что для вступления в ряды партизанской армии, такой суровой проверки проходить не приходилось — на это не было времени и возможностей. Но Ортензио полагал, что, узнай командир о его деятельности, едва ли удивился бы. И едва ли пришел в ярость. Отрубил бы башку своими руками — это да. Но с полным пониманием того, что Ортензио стал предателем во имя блага Темерии, и никак иначе. Новое поручение было простым и почти невыполнимым одновременно. Пару недель назад Ортензио сообщил в своем докладе, что к лагерю партизан прибился раненный эльф. Командир не велел его трогать, и сам лично занялся его лечением. Слухи о причинах этого ходили среди парней разнообразные — некоторые даже полагали, что командир откармливает длинноухого на убой. Мол, зима близко, а припасы — дело хорошее. Это, разумеется, была шутка худшего пошиба, на нее даже никто толком не заржал, но факт оставался фактом — все терялись в догадках, какого хрена эльф, уже уверенно державшийся на ногах и даже выбиравшийся из пещеры в лес, не просто оставался неприкосновенным, но и сам, кажется, совершенно не спешил никуда уходить, хотя силой его никто не удерживал. Довольно скоро, однако, бойцы привыкли к его присутствию — он не мешал им, не разговаривал с ними, никому не приходилось иметь с ним дел, кроме командира. Тот, правда, вел себя с пленным (гостем? Трофеем?) как заботливая мамка с больным малышом — поначалу смотрел за его ранами и чуть ли не с ложечки его кормил. Потом, когда эльф пошел на поправку, начал таскать ему подарки — трубку, кисет хорошего табака, даже сапоги раздобыл — почти новые, снятые с совершенно свеженького реданского солдата. Однажды, когда выдался день стирки, командир, исполнявший все те же обязанности, что и простые бойцы, в свою очередь отправился к реке с тюком грязной одежды, и там, приняв независимый вид, лично отстирывал кровь и грязь с эльфских шмоток. Бойцы прикидывались слепыми дегенератами — почтение к командиру и дисциплина не позволяли им задавать неловкие вопросы. Однако, несмотря на все это, Ортензио понятия не имел, что появление в лагере личной домашней зверушки командира так заинтересует императора Нильфгаарда. Видимо, доклады Ортензио были такими однообразными в последнее время, что адресаты готовы были собирать сплетни, лишь бы поддерживать видимость активной работы. И кто такой был Ортензио, чтобы спорить с этим? Кроме того, его и самого мучило любопытство. Командирское обиталище в самой глубине пещеры было для простых партизан чем-то вроде святилища в храме. Вход туда никогда напрямую не запрещался, но никто из бойцов и не думал появиться там без разрешения и прямого приказа. Даже с самыми благими намерениями — отнести обед или предложить партеечку в гвинт. Но для Ортензио не существовало закрытых дверей или укромных уголков. Он умел перемещаться очень тихо и прятаться в тенях едва ли не лучше, чем пресловутые эльфы. Кроме того, короткий коридор, ведущий в командирскую пещеру, изгибался таким причудливым образом, что, если встать за каменным выступом, можно было получить неплохой обзор почти всей тесной комнаты — Ортензио и раньше пользовался этим преимуществом, чтобы проверить, у себя ли командир, а потом порыться в его бумагах. Самые важные документы тот, конечно, всегда носил при себе, лишь пару раз шпион наткнулся на что-то по-настоящему важное, но оба раза и не подумал передать эти сведения своим нанимателям. В нынешнем же задании, как полагал Ортензио, не таилось никакого двойного смысла — он уже наблюдал неделю назад, как, поддерживая голову полубессознательному «гостю», командир вливает в него большими ложками горячий бульон, и более странного, чем это зрелище, ничего его не ждало, это уж точно. В основной части лагеря было в этот час достаточно шумно, чтобы шаги можно было особенно не прятать, хотя Ортензио так хорошо изучил все выступы и ямки на каменном полу коридора, что не сделал ни единого неверного движения, продвигаясь к своему наблюдательному пункту. Он завернул за первый поворот, замер и прислушался. В комнате командира царила тишина, хотя Ортензио точно знал — оба объекта наблюдения сейчас там. Может быть, конечно, эльф успел снова прошмыгнуть в лес, а командир вроде бы пошел в другую сторону, но тоже по очень срочному делу, но едва ли — Ортензио наблюдал за выходами из пещеры очень внимательно. Может быть, спят?.. Шпион дал себе слово — он подождет четверть часа, послушает, и если объекты немедля не заведут важные и объясняющие все разговоры, просто уйдет, и отчитается, что ничего важного узнать не удалось. Он уже принял такое решение и мысленно принялся считать секунды, когда из-за изгиба стены послышался напряженный глухой стон. Ортензио замер. Голос, безусловно принадлежал командиру. И звучал он так странно, так пугающе задушенно, что впору было решить, что гость наконец вознамерился прикончить хозяина. Чего проще — удавить его, пока никто не решается нарушить их уединение. Что если все эти недели эльф наблюдал за повадками людей в лагере, и, наконец, убедившись в своей безнаказанности, отважился на убийство? Ортензио нащупал на поясе нож, готовый броситься из своего убежища на помощь командиру, когда вслед за первым стоном прозвучал второй — на этот раз стонал не Роше. Ортензио застыл в замешательстве. Эти звуки были слишком непохожи на то, что обычно слышали стены этой пещеры, и в то же время, как вдруг показалось, были куда значительнее любых важных разговоров. Ортензио вжался в стену, прислушиваясь. Ему бы хватило полушага, чтобы выглянуть из-за выступа и увидеть то, что творилось в комнате на самом деле, но пока он не решался, предпочитая слушать. Еще пару секунд висела тишина, потом командир произнес фразу на Старшей речи, которой Ортензио, конечно, не владел. Голос командира звучал приглушенно, на шумном выдохе, почти вымученно, словно эльф стоял сапогом у него на горле, но в то же время с выражением, которое в любых других обстоятельствах можно было принять за нежность. — Какое у тебя ужасное произношение, — голос эльфа не сильно уступал. Он говорил тихо, почти на границе слышимости, и Ортензио вцепился в рукоять ножа крепче, будто это могло помочь ему разбирать слова четче. — Пошел нахер, — отозвался командир, и это уже звучало почти нормально для него — если бы не еще один короткий стон вырвавшийся сразу следом за фразой. — Я уже, глупый человек, — Ортензио показалось, эльф попытался рассмеяться и не смог — дыхания не хватило. Диалог был таким странным, таким непоследовательным, что впору было решить, что Ортензио заснул на посту, и видит все это во сне. Но каменная стена холодила спину, и костяная рукоять в руке была слишком уж реальной для сна. Еще один стон — на этот раз громче, эльфский. И сразу следом командир шикнул: — Тише, сейчас сюда сбежится весь отряд. — Они подумают, что мы решили друг друга прикончить? — снова эта жалкая попытка рассмеяться, перешедшая в напряженный выдох. — А ты, кажется, и решил, — командир почти прорычал эти слова, и Ортензио отчего-то почувствовал, как у него запылали уши — ни с того, ни с сего. Он наконец отважился. Нужно было внести ясность, понять, что же происходит, иначе — хрен знает почему — будет поздно. Ортензио аккуратно разжал пальцы на рукояти ножа, переместился, прижимаясь к каменной стене, и очень осторожно выглянул из-за уступа. Командир лежал, вытянувшись на каменной лежанке поверх шерстяного одеяла, и отблески разожжённого в очаге огня расчерчивали оранжевыми линиями его совершенно голое тело. Единственное, что успел подумать Ортензио, столкнувшись с этим зрелищем — нихрена себе, у него на груди татуировка с воинственной голой бабой. Точно такая же, как у Бьянки. Вот уж кого сложно было заподозрить в склонности к таким штукам… Но уже в следующую секунду Ортензио понял, что похабная татуировка — вовсе не самое шокирующее, что сейчас находилось на груди командира. Длинные эльфские ладони скользили по ней вниз от шеи, а сам их обладатель — тоже совершенно голый — сидел верхом на командире и плавно двигал бедрами, на каждом движении чуть приподнимаясь и прогибаясь в спине. И если этого для понимания происходящего было недостаточно, еще через миг Ортензио уткнулся взглядом в стоявший колом эльфский член. Успел разглядеть блестящую от влаги в свете очага алую головку, ветви проступающих синеватых вен — и, всеблагая Мелитэле, прости все его страшные грехи, Ортензио понадобилось несколько долгих секунд, чтобы отвести взгляд и уставиться хотя бы на спину эльфу, лишь бы не на причинное место. Бледная кожа была украшена созвездием из шрамов и заживающих ран. Самая свежая — та, где прошла стрела, когда командир протолкнул ее насквозь — была прикрыта каким-то зеленым листом, и Ортензио успел пересчитать на нем все выпуклые прожилки прежде, чем сообразил, что нужно сделать очередной вдох. Он едва себя не выдал, но вовремя спохватился. Двух мнений о том, что происходило в командирском закутке, быть не могло, но от того происходящее не становилось менее нелепым и невероятным. Эльф, меж тем, дернулся резче, насадился глубоко, вжимаясь бедрами в бедра, запрокинул голову и замер. Ортензио с почти первобытным ужасом наблюдал, как командир перехватил руки гостя у себя на груди, отвел их в стороны, переплетая пальцы — и в этом жесте интимности было больше, чем в зрелище истекающего смазкой эльфского члена. Ортензио слишком часто в прошлом становился клиентом вызимских борделей, чтобы точно знать — со шлюхами такого не делают. — Скажи еще раз, — в тоне эльфа теперь звучала мольба, его бедра подрагивали, грудь вздымалась от частого напряженного дыхания, и Ортензио, наблюдая за этим, почти ощутил это напряжение всем собой — оно пропитало воздух пещеры, заставило, казалось, даже огонь перестать плясать. — У меня ужасное… произношение, — несмотря на паузы для очередного тугого глотка воздуха, в голосе командира звенела усмешка, и Ортензио странным образом ощутил секундный прилив гордости, словно наблюдал не за непотребством, а за особо удачной партией в гвинт. — Grealghane! — эльф высвободил одну руку и отвесил человеку тяжелую резкую оплеуху. Ортензио едва не вскрикнул от неожиданности — звонкий шлепок отразился от сводов. Командир зарычал, дернулся вверх, освободившейся рукой впиваясь эльфу в бедро. Казалось, еще мгновение — и сбросит с себя, Ортензио вновь приготовился ликовать. Он снова произнес ту фразу, что Ортензио слышал в самом начале, но на этот раз так, словно это было страшное оскорбление, словно вызывал эльфа на смертельный бой, и тот вскрикнул, снова запрокидывая голову. Должно быть, только то, что им было совершенно не до него, спасло Ортензио от того, чтобы быть обнаруженным, когда он, усилием воли оторвав себя от стены коридора, спешил прочь, не разбирая дороги. Последним, что он услышал, был почти опустошенный стон командира. То, что он увидел, было… неправильно. На ум лезли куда более крепкие выражения, но вся суть сводилась к этому — такого просто не могло быть. И Ортензио уже про себя прикидывал, как именно станет лгать в докладе, сообщая, что-де командир нашел в эльфе прекрасного партнера для игры в карты, а больше-то в округе поиграть и не с кем, что же ему оставалось? Ортензио наткнулся на Сола — совсем еще зеленого бойца, которого лично учил держать самострел в руках — у самого выхода из короткого коридора. Тот выглядел растерянным и неуверенным, но при этом весьма решительным. — Я слышал шум, — сообщил он Ортензио, вытянувшись по струнке, — вроде как даже крики. Иду проверить, не нужна ли командиру помощь. Ортензио вдруг ощутил, как по спине его побежали мучительные стыдливые мурашки. Командир и его подопечный уже наверняка кончили свои противоестественные упражнения, но Сол, излишне исполнительный и не слишком дисциплинированный, все равно застал бы их в самых красноречивых позах. А в Ортензио вдруг взыграла задетая гордость — пусть в командире она, кажется, приказала долго жить. — Отставить, — резко сказал он, — не заходить в командирскую ставку без приказа! Сол моргнул, и решимость в его взгляде изрядно потухла. — Так точно, — сказал он без должной уверенности, но, бросив последний взгляд в темный провал коридора, покорно поплелся прочь. Ортензио выдохнул и прикрыл глаза. Нужно было выпить. Нет, не так — нужно было крепко нажраться прежде, чем сочинить убедительное письмо, а завтра посмотреть командиру в глаза. — Эй, Сол, — окликнул он мальчишку, — ты сегодня не на посту? Не желаешь партеечку в гвинт?