Ошибка в идеальной системе

Когда Ойкава увидел в восемь лет сразу два знака, он не знал, что это плохо и низко. — Но ведь это сделала судьба! — кричал он матери, совсем маленький и потерянный. — Иметь две родственные души недостойно. Даже судьба иногда ошибается, назначая сразу двух партнёров. Сложно было не думать об этом. Не винить судьбу, этот несправедливый мир, два знака на коже, ребят младше, которые имели один рисунок на теле. Юноша прятал его, заматывал в бинт, скрывал одеждой. А будучи маленьким, даже пытался вымыть с мылом, выскрести ногтями, убрать лишнее, лишнего. Но если судьба и ошибается, она не даёт ни шанса скрыть это. Это клеймо, которое всем вокруг кричит, что ты ошибка, ненормальный. Сложно было ненавидеть Ива-чана, никогда и не хотелось. Но вопросы возникали постоянно. Почему судьба не выбрала только их двоих? Почему где-то находится третий, который портит всё? Чувствует ли он себя так же ужасно, как они? Хочет ли он что-то исправить? Есть ли шанс никогда не встретиться? К двенадцати годам ответ нашелся. По ту сторону сетки. Сложно было не почувствовать, что это он. Сложно было не видеть, что почувствовал Хаджиме. Гнев, горесть, обиду. Ревность? Было бы к чему. По недоразумению тоже было заметно – он смотрел загнанно и обиженно. Но поведение на поле было мощным, сильным и резким. Огромная взрывная волна. Ничем не контролируемое желание одержать победу поражало всех, не только Ойкаву. И, право, это могло быть объединяющим звеном, если бы не годами выношенная ненависть. Неприятно, когда тебя недооценивает твой соулмейт. Ужасно, когда весь мир обернулся против. Тогда он еще не догадывался, что все перевернется с ног на голову. Хаджиме пошел на контакт первый. Ойкаве было противно, поток слез и истерик с его стороны были долги. Сжимающиеся кулаки Ива-чана и мир, что все еще был не на их стороне, утомляли. Хотелось бы никогда не встречаться снова, но, оказалось, Ушиваку не остановит ни одно препятствие. Он не испытывал никакого стыда за свои рисунки, гордо демонстрировал два знака и силу. Ойкаву не могло не выводить это из себя. Они просто ошибка. Идеальный механизм дал сбой при их рождении. Некого тут винить, некого. Хотелось быть лучше. Хоть чем-то компенсировать этот недостаток. Добиться признания общества другим способом. Бессонные ночи тренировок, море выплаканных слез и услышанных утешений, больше десятка встреч по разным сторонам сетки... смог ли он стать лучше? Конечно, он читал об этом на форумах. Парень видел, как некоторые люди радуются. Пишут о двойной поддержке и любви. Мерзко. Сложно делиться. Не хотелось терять Ива-чана. Тоору всегда казалось, что вот – один прыжок и пространственная пустота. Он окажется лишним и выброшенным. Разве нужна двум сильным людям обуза вроде него? Хаджиме ничего не говорил прямо. Но Ойкава знал. И Иваизуми знал, что Ойкава знает. Они иногда переписывались и встречались. Никогда не звали его. Хотелось верить, что его не оставили за бортом. Просто заранее знают ответ, чувствуют. Когда Ива-чан не ночевал у него, сложно было сдержать рыдания. Но однажды вместо слез по ночам пошли тренировки. Он выжимал себя полностью. Чтобы не думать. Не чувствовать. Не испытывать угрызений совести и вины. Никто не виноват. Разве что он сам. После проигрыша жать руку Ушиваке каждый раз было противно. Противно потому, что это не должно чувствоваться так хорошо. Одного прикосновения хватало, чтобы перестать контролировать себя и мысли. Он ненавидел быть слабым и подчиняться. Древние механизмы были сильней обычного школьника. Было больно. Ужасно больно и слезы лились сами собой. Хаджиме попросил дать ему лишние пять минут, перед самым отъездом домой. Вся команда смотрела на Ойкаву с жалостью. Это то, что он ненавидел больше всего. Он не хотел быть жалким только потому, что судьба — сука. Он так сильно устал от этих чувств, окружающих его. Он чувствовал себя ужасно, когда смотрел на них вместе. Они довольно легко дотрагивались до друг друга. Легко улыбались и жали руки в конце. Легко. Хотелось бы ему хоть раз почувствовать подобное. Но, как не скрывайся и не избегай, жестокий мир достанет. Достанет и вывернет наизнанку. Всего лишь одно прикосновение. От двух. Одновременно. Так ужасно. Так хорошо. Наверное, так себя чувствуют люди, которые обретают своего соулмейта. Одного. Чувствуют себя так полноценно и правильно. Заполнилось то, что было пустым между ним и Хаджиме. Не хотелось верить. Хотелось настойчиво отрицать. Но видеть радость на лице Ива-чана хотелось всегда больше. Хотелось быть нужным. Любимым. Хотелось любить и отдавать себя полностью. Он не был уверен с какой стороны подступить к Ушиджиме. Как доказать всему миру назло, что он может быть счатлив даже так. Каково это быть любимым? Он знал, Хаджиме всегда был рядом. Но каково быть любимым полностью. На тысячу. На миллион. Быть любимым настолько, насколько позволила тебе судьба. Хотелось знать. Но как жить потом с этим знанием. Всего было слишком на одного подростка Ойкаву. Хаджиме смотрел на Ушиджиму. Ушиджима смотрел на Хаджиме. Иначе. Это легко читалось во взгляде. В их поведении. Полное принятие. Ойкава остался один со своими тараканами. Он чувствовал любовь, но отвергал ее. Ему не хотелось быть нужным «потому что судьба». Хотелось быть просто нужным. Несмотря на рисунки на теле. Он думал. Думал непозволительно много. Что если бы рисунков не было? Они бы нашлись? Все трое? Вместе? Ива-чан был потрясающим. К третьему году старшей школы он расцвел еще больше. Был сильным и надёжным. Тоору хотелось всегда быть рядом, быть защищенным. Отдавать всего себя. Ушиджима никогда не стоял на месте. Удивлял каждую игру. Удивлял каждый разговор после матча. Удивляли их взаимодействия между собой. Сложно было не чувствовать себя лишним. Слабейшим. Нужно было тренирововаться ещё больше. Травмы в любом виде спорта вызывают боль и обиду. Навещали его в больнице также вместе. Ива-чан долго кричал о том, что он не следит за собой, тревожит мать, их. Приносил любимую еду. Даже игрушку, которую Ойкава полдетства выпрашивал у него. А ещё целовал нежно в лоб. В это время Ушиджима смотрел очень грустно, как побитый котенок. Самое ужасное, что сердце сжималось в обоих случаях с одинаковой силой. Казалось, что поговорить и признаться в чувствах — это значит проявить слабость. Он не мог быть слабым при команде, при окружающих, при всем мире. Таким его видела только мама и Ива-чан. Теперь Ушиджима. Когда они оставались одни в палате, он гладил его по волосам. Говорил утешающие вещи. Старался. В его манере. Он состоял из силы и неловких разговоров на сто процентов. Он был красив. Он гордо показывал знак Ойкавы, знак Хаджиме всему миру, который против них. На радость судьбе. Любить Хаджиме было сродни дыханию. Появилось с ним и на всю жизнь. Любить Вакатоши было чем-то разбивающим все внутренние установки. Это не было плохо. Ново. С этим предстояло научиться жить. Быть любимым сразу двумя, когда на коже горят метки от взгляда, от легкого прикосновения, от поцелуев разбросаных по лицу — все это казалось правильным. Вполне хорошо. Оказывается, можно противостоять всему миру, когда ты не один. Вероятно, судьба не ошиблась в их случае. Хотелось бы ему понять это еще раньше. Но теперь это то, что нужно.