А ты, я смотрю, ревнуешь?

Купе в поезде, как и Москва, не резиновое. Это общеизвестный факт, но почему-то каждый раз, когда они после концерта в одном городе погружаются в вагон, оказывается, что как раз таки резиновое…ну, или внутри действует какая-то сложная пространственная магия. В этот раз, традиционно, в купе яблоку негде упасть. Народ расслабляется после очередного выступления самым простым и доступным способом, погружаясь в алкогольное безумие. Некоторые при этом умудряются снимать эту дичь на видео. Собирают материал для влога Юрца, не иначе. Паша сидит у двери и пьёт мрачно. В обстановке всеобщего безумия очень сложно сдержать своё собственное, да только оно не от алкоголя, а, кажется, настоящее. Напиться бы до отключки, было бы легче. Но вот блядство, не получается. Его личное безумие зовется Юрой Музыченко. И если Юра об этом узнает…нет, лучше не думать. Еще глоток. Бутылка стремительно пустеет, а до несознанки ещё далеко. Каждый день в этом туре — танец на краю пропасти, каждый концерт — пытка. Не смотреть, не смотреть, не смотреть, не… Прятать лицо под волосами, носиться по сцене с аккордеоном, вертеть задницей, трясти хаером на радость зрителям, только бы н е с м о т р е т ь… боясь встретить равнодушный взгляд человека, который стал для него центром вселенной, боясь спалиться — не дай бог кто-то заметит, как аккордеонист не сводит глаз со скрипача. Как хочется ему на медлячке оказаться на месте Анны Серговны… Нельзя. Это будет конец. Они сколько угодно могут делать провокационные жесты, вызывая в зале вопли экстаза и конвульсии, но это лишь игра на публику. Для Юры. Но не для Паши, который каждый раз воскресает, надеясь, что это всерьёз, и каждый раз умирает, когда концерт подходит к концу. Паша пьёт, не особо обращая внимание на происходящее вокруг, и понимает, что больше не может. К нему подходят с камерой, о чем-то просят. Он встаёт и, повинуясь секундному бредовому порыву, целует Даню. Закрыв глаза, представляет в своих руках совершенно другого человека. Тоже черные брови, но не те, широкие скулы, темные, всегда насмешливые глаза. Какие у него губы на вкус, интересно? Надо прекращать… Поцелуй выходит коротким, но чувственным. Народ одобрительно гудит, камеру убирают. Паша всё ещё стоит возле выхода, бессмысленно глядя на друзей. И вдруг замечает пронзительный взгляд самых любимых глаз на свете. В них — отвращение и… злость? Разорвать контакт удается с трудом. Паша вытирает рот ладонью и, пошатнувшись, выходит.

***

В тамбуре темно и на самом деле холод собачий, но греет коньяк, а еще, и даже больше чем коньяк — жгучий стыд, отвратительное, тошнотворное чувство, свернувшееся где-то в районе желудка и расползающееся краской до кончиков ушей каждый раз, когда перед мысленным взором возникает лицо друга. Это чувство не даёт вернуться обратно к ребятам, не даёт даже просто отлипнуть от холодной стены, чтобы тихо пройти до свободного купе и завалиться спать. Накосячил — сиди теперь…в полурасстегнутой тонкой рубашке и штанах, босиком, когда сбегал из этого проклятого купе, не до обуви было… трус и идиот, остаток тура будешь скакать с температурой, может, хоть не до идиотских мыслей будет. Грохот колёс чуть-чуть приглушает хаос в голове и желание сдохнуть. Грохот колёс приглушает чужие шаги и голос. Паша понимает, что он не один, когда ему на плечи ложатся теплые цепкие руки и рывком поднимают с пола. Он оборачивается и видит перед собой Юру. Кажется, тот в бешенстве. Но это неточно, потому что перед глазами всё плывет. Юра подхватывает его под руку и толкает в ближайшее купе, по счастью, свободное. Хлопает дверью, как будто она в чем-то виновата. Паше трудно устоять на ногах, отчасти от выпитого, отчасти от собственных чувств. — Какого хуя?! — взрывается Музыченко, нависая над ним. — Какого хуя, я тебя спрашиваю, ты здесь устроил?! Паша молчит. Начнись этот разговор в другом тоне… — Что это, блять, за выходки?! Тебе что, пятнадцать лет, гормоны и другие вещи в голову бьют? Ты решил тур сорвать или что? Что ты глазами хлопаешь, еб твою мать! На сцене ведешь себя как шлюха, за сценой устроил непонятно что с Мустаевым, как заправский пидор, ну вы посмотрите на него! Я б понял еще со Смирнухой… Юра осекается, заметив, что Паша содрогается от беззвучного смеха. Поднимает на него свои невозможные голубые глаза, господи, кто создал тебя таким красивым, и спрашивает, выдыхая в лицо Юре дым с ароматом коньяка: — А ты, я смотрю, ревнуешь? Губы сжались в тонкую линию. Юра ударил коротко, без замаха и вылетел из купе, не закрыв дверь. Остановился в коридоре, слушая пьяный истерический смех друга, перешедший во всхлипы.