Монстры играют в людей

В офисе чисто. Так всегда бывает. Напротив шезлонга стоял темный кожаный диван, а между ними — два стула. По углам стоит письменный стол, маленький и сделанный из того же темного дерева, из которого сделаны книжные полки, вдоль стен кабинета, так что она окружена книгами. Толстые, утяжеленные. Дорогие тексты с новейшей теорией, написанной на их страницах, старые рукописи из забытых и устаревших наук. Она часто задается вопросом, что же скрывается в них, и именно в такие моменты, когда она остается одна, ей хочется пролистать их, пролистать страницы, исписанные его теперь уже знакомым аккуратным почерком. Но она никогда этого не делает. Отчасти потому, что она слишком добра, слишком вежлива, чтобы рыться в его вещах. Отчасти потому, что она знает, что это не более чем записи давних пациентов, ставшие неуместными с течением времени. «Другие пациенты», — поправляет она себя. Ей не нравится считать себя таковой. Пациент обращается к своему врачу, многострадальный ум ищет помощи в лице психиатра. С точки зрения логики, ей лучше не насмехаться над терапией и изучением человеческого разума. Она сама тщательно изучала его, почти завершив свою докторскую диссертацию, пока ее учеба и карьера не сделали резкий поворот. Она знает о преимуществах простого разговора с непредвзятым и подготовленным человеком, знает науку, стоящую за таблетками. Она может объяснить разницу между антидепрессантом и селективным ингибитором обратного захвата серотонина. Но ничто из этого не останавливает чувство стыда, чувство свинца в животе при мысли о необходимости психотерапевта. Легче считать его другом, хотя даже это слово кажется ей кислым на языке. Острый и металлический, как кровь, грязь и ложь. Она разговаривает с ним совсем не так, как с другом. Или врачом. Или даже коллегой. Это трудно определить, так как она чувствует себя неуверенно и дрожит. — Вот, выпей кофе, — говорит он, прерывая ее суматошные мысли, когда входит. Он по-прежнему одет так же, как и тогда, когда открыл дверь на ее стук — длинный халат, накинутый поверх фланелевой пижамы, выглядит неестественно уравновешенным и правильным, даже когда его вытащили из сна. Он несет на серебряном блюдце — графин с двумя кружками кофе; две изящные ложки, звякнули в керамических кружках, когда он подошел и поставил их на кофейный столик. — Кофе со сливками и одним кубиком сахара, верно? — спрашивает он, поднимая на нее глаза. Она кивает Протягивая ей кружку, он говорит мелодичным, игривым голосом: — Я бы приготовил нам завтрак, но боюсь, что у меня нет аппетита в данное время суток. Она побледнела, словно внезапно осознав, как рано это произошло. Как будто она не видела мягких оттенков сумерек на небе, когда ехала к его дому, созвездий, которые исчезли и исчезли из виду, когда она стучала в его дверь. — Я… Извините. Я не думала об этом… Я не должна была приезжать… — Ты не думала, потому что была слишком занята реакцией, — перебивает он, поворачиваясь к ней спиной и усаживаясь в одно из кресел. Он делает паузу, делает медленный глоток кофе — черного, — прежде чем добавить: — Что тебя тревожит? Теплая кружка между ее ладонями, была утешением… якорем… — Сон, — отвечает она, глядя куда-то вдаль сквозь него. Он поднимает бровь. — Что случилось во сне?

***

Ей снится кровь. Лужи крови, ритмичное капанье, словно метроном. Ей снятся висящие головой вниз тела с содранной белой кожей, запятнанной кровью, которая не падала на землю дождем. Запах в воздухе тяжелый, кислый. Она чувствует его вкус на своем языке, настолько сильным было зловоние. Знакомый яд, который все еще жжет и причиняет боль, как бы часто она с ним ни сталкивалась. Ей снится она сама, вся в крови. Словно вуаль, сотканная из смерти и тоски. От этого ее волосы слипаются и становятся жесткими, а губы — скользкими и ярко-красными. Как будто она пила вино, декаданс. Ее руки покраснели, пальцы протянуты к крови, которая льется дождем, как у нищего, получающего милостыню.

***

Она судорожно сглатывает. — Все, что я вижу днем. Он остается в моем мозгу, как остаточное изображение. И я вижу это, когда сплю. Только хуже, — наконец говорит она, быстро отпивая кофе. Он слишком горячий, и она морщится, когда он обжигает ей язык и горло, но все равно пьет его, как будто хочет чем-то занять себя. Он наклоняет голову. — Чем хуже? Она отвечает не сразу. Чувство вины слишком сильно застряло у нее в горле, чтобы сделать это, стыд заставил ее лицо потеплеть, а нервы наэлектризоваться. Она продолжает смотреть ему за спину — на него, сквозь него — в диссонансе, размышляя о сне, который разбудил ее и заставил ехать к нему ранним утром. Все сны, которые она видит, играют, как в каком-то извращенном и грубом кино, где каждую ночь показывают одни и те же ужасные барабаны. Она трет глаза, как будто может стереть образы из своего видения. — Потому что это еще хуже, — со вздохом произносит она. — Простите, но у меня сложилось впечатление, что это часть вашего плана… скажем, процесс? — говорит он, опираясь локтем на подлокотник и сжимая пальцами подбородок. Он покрыт короткими, тонкими волосками от бритья. Она чувствует себя глупо. И все же объясняет. — Так и есть. Это часть каждого, нас учили этому в Академии, и особенно для профилирования, это важно для того, чтобы собрать воедино процесс преступления. Чтобы увидеть, как происходит убийство, мы притворяемся убийцей. Мы видим, как делаем те же самые шаги в комнате, держим то же самое оружие, слышим те же самые вещи, которые они могли бы услышать. Хныканья. Мольбы о пощаде. Умоляя о помощи. Давящийся. Но их как будто становится больше… Раньше я могла его отключить. Разделите все это на части. Но мне становится все труднее и труднее. И каждое утро я просыпаюсь с этим чувством вины, с этим страхом, что я… — она замолкает, отворачиваясь от него и его вопрошающего взгляда. Временная пауза заполняет воздух между ними, удушающая, пока он ждет, когда она закончит. А она — нет. Она делает глубокий вдох, прижимает ладонь к голове и ставит чашку на стол. — Прости, мне не следовало приходить сюда. Это всего лишь сны и я… Я действительно в порядке, — бормочет она, чувствуя непреодолимое желание уйти. Уйти, пока она не сказала еще что-нибудь ужасное. Он не останавливает ее, когда она толкает дверь.

***

Она мечтает о плоти. Толстые рваные клочья, как будто это была ткань. Содранная кожа обнажала мышечную ткань, кости и влажные розовые органы. Она мечтает о трещинах между кожей, от прикосновения длинного и волочащегося лезвия, чистого и эффективного, как рука хирурга. Ей снятся личинки, ползающие по ней, плоть гниет и разлагается все быстрее и быстрее, пока не становится пурпурной, распухшей и нечеловеческой. Больше не человек. Что-то мертвое, ушедшее и замененное чем-то отвратительным. Ей снится, как она вгрызается в него, когда он еще живой и извивается, напевая давно забытую мелодию, которая колеблется на краю ее мозга, как ключ, который она не совсем видит.

***

Он входит в комнату, но ничего ей не говорит. Она узнает его шаги, такие мягкие и тихие, что не уверена, как она слышит их среди других звуков, окружающих ее. Мягкий, постоянный звук ее сердцебиения, приглушенная болтовня медсестер, которые разговаривали на противоположной стороне ее занавешенной комнаты. Он идет осторожно, как будто специально для этого тренировался. На мгновение она задается вопросом, охотился ли он в детстве, учил ли его отец или кто—то другой так ходить. Как хищник. Наконец он говорит: — Ты в порядке? Затем она поднимает на него глаза, моргая при виде его высокой фигуры, которая заслоняет свет, золотой ореол очерчивает его гибкую фигуру. — Просто немного потрясена, правда. Все остальное было поверхностным. Его глаза смотрят чуть выше ее собственных, где, как она знает, уродливая линия пересекает ее лоб, стянутый швами и медицинской лентой. Он глухо гудит, ослабленный мягкими обезболивающими, которые ей дали. Она все еще помнит первоначальную боль от удара, когда ее ударили деревянной доской, импровизированным оружием человека, отчаянно желавшего, чтобы его не арестовали. Ее рука все еще дрожит от призрачной отдачи пистолета, когда она, наконец, выстрелила в него, один раз в плечо, а затем снова в грудь. — Ты убила его — субъекта, — говорит он, и полицейское выражение странно звучит на его губах. Неизвестный субъект, преступник, насильник — серийный убийца. Аккуратный зонтичный термин, чтобы свалить их всех вместе, этих меньше, чем людей. Но, как она полагала, это было не очень справедливо. В конце концов, только люди способны на такую жестокость, на такое насилие. Возможно, они были самыми человечными из всех, эти грубые факсимиле монстров, ставших реальными благодаря извращенным мыслям и окровавленным рукам. — И как ты себя при этом чувствовала? Она фыркает на этот вопрос. «Как банально», — замечает она, качая головой только для того, чтобы резко остановиться, находя это движение слишком болезненным и головокружительным. Она вздыхает. — Это не первый раз, когда мне приходится стрелять или даже убивать кого-то. Это ужасно каждый раз, но всегда в целях самозащиты. Даже когда слова слетают с ее языка, она знает, что это неправда. Первого выстрела в руку было достаточно, чтобы усмирить его — он был слаб, жалок и пресмыкался. Умоляя и умоляя сохранить ему жизнь. Он сказал, что не хочет умирать. Впрочем, как и все маленькие девочки, которых он убил. Они не получили того, что хотели, так почему же он должен был это сделать? Она вздрагивает от воспоминаний, зажмуривает глаза, как будто может перестроить этот момент в своем сознании. Превратите его мольбы в угрозы, а страх — в действие. Сделайте второй выстрел оправданным. — Ты не ответила на мой вопрос, — многозначительно говорит он, задумчиво наклонив голову. Что-то скрывалось за его глазами, мысли, которые он не хотел превращать в слова. Она колеблется. Она думает о конфиденциальности отношений между врачом и пациентом и задается вопросом, относится ли это к этим странным отношениям между ними. Она закусывает губу. «Он заслужил смерть, — говорит она, проглатывая признание, которого не хотела делать. Ее начальство уже поверило ее рассказу о том, что он напал после первого выстрела, и не было никаких причин говорить правду. — Я просто не уверена, что это я заслужила его убийство. — Ты чувствуешь себя виноватой? Она покачала головой. — Нет. Он не чувствовал вины за то, что убил всех этих детей. С какой стати? Он медленно кивнул. — В самом деле, с какой стати? — произнес он, сделав еще один шаг в комнате. — Тебе понравилось? Она прищурилась. — Я уже сказала… — Не чувствовать вины и не чувствовать радости — это две разные вещи, Гермиона. Она не отвечает. Она помнит чувство облегчения, когда он рухнул на землю, глаза его стали пустыми. Что-то шевельнулось в них, когда он подавился, кровь пузырилась между его губами. Она помнит, как смотрела, как он умирает. Вспоминает его мимолетную улыбку.

***

Ей снятся кости. Нежный изгиб ребер, белый под прилипшей к ним грязью. Череп, треснувший и вогнутый с трещинами. Челюсть свисает с остального тела, как грубая улыбка. Они легко распадаются, сухожилия, мышцы и хрящи разрушаются временем. Ей снится, как тело восстанавливается перед ней, органы заполняют пустое пространство между ребрами, мозговое вещество просачивается сквозь трещины в черепе. Хрящи, мышечные и нервные окончания, вены. Ей снятся кровь и плоть, покрывающие кости. Ей снится, как она вонзает лопату в землю и швыряет грязь на мужчину. Он все еще жив, хотя и слабо. Хрупкие остатки чего-то, что скоро погаснет. Вялые глаза блуждают по сторонам, губы приоткрываются в неразборчивой речи. Ей снится, как она улыбается, хороня его заживо.

***

— Ешь, тебе станет лучше, — говорит он, ставя перед ней тарелку. Она смотрит на еду — более изысканную, чем ожидала, когда он предложил приготовить ей ужин. Овощи яркие и зеленые, спаржа нежная, не теряющая своей остроты, блестящая от блеска сливочного масла. Пюре с мясом лежали на второй тарелке. — У меня нет аппетита, — говорит она, с любопытством поглядывая на мясо. — Печень, — отвечает он, и ей неловко, что он застал ее за тщательным изучением своей еды. И все же он улыбается, несмотря на ее плохие манеры. — Я всегда считал, что убивать кого-то только ради более желанных частей тела — это неуважение. Всегда следует чтить то, что отдало свою жизнь за нас, а превращение его трупа в мусор — это едва ли честь, вы согласны? Она никогда не задумывалась об этом. Она не любила думать, откуда берется ее еда. Это нечто мертвое, чтобы она могла утолить свой голод, аппетит, который всегда возвращалась. Она медленно кивает. — Полагаю, в этом есть смысл. Она разрезает его, кладет маленький кусочек на язык и жует. У нее нет особого аппетита, но еда вкусная.

***

Она видит сны, но это не сон. Ее реальность ломается и искажается, мозг раскалывается так, что ее сны ускользают. Сначала все начинается медленно. Видеть лица жертв предыдущих расследований, спрятанные в толпе, исчезнувшие в мгновение ока. Она так быстро убеждает себя, что это всего лишь игра света и теней. Как будто свет и тени могут вернуть мертвых к жизни. Оживить гнилую и зловонную плоть. Звуки окружающего мира становятся нестабильными. Перекрывая реальные звуки ее коллег, обсуждающих теории, помешивая ложечкой кофе в кружке. Она не может сказать, реальны ли мольбы о помощи. Если эти крики и вопли — ее собственные. Галлюцинации настолько глубоки, что она не всегда может отличить их от реальности. Она чувствует, что теряет рассудок. Возможно, так оно и есть.

***

Он целует ее с такой яростью, что она смутно думает, не хочет ли он поглотить ее. Его язык проскальзывает в ее рот, пробуя ее на вкус, и когда он соскальзывает обратно, то только потому, что он кусает ее, острые укусы тянут ее за губу. Он агрессивен, одной рукой вцепившись в ее волосы, чтобы запрокинуть голову под прямым углом, другой сжимая синяки на бедре. На вкус он как вино, которое они пили за ужином. Он сказал, что это хорошо сочетается с едой, и она кивнула в знак согласия, как будто знала что-то о винных парах. Танины липли к его губам, горькие и дерзкие. Он толкает ее назад, пока она не усаживается в кресло, плечи мягко перекатываются на мягкое сиденье. Он стоит между ее ног, одно колено согнуто на кресле, другое выпрямлено и удерживает его вес. Он продолжает целовать ее, и это действие почти болезненно, когда он попеременно кусает и сосет ее губу. Он переключает свое внимание на ее ухо, подбородок, покусывая ее кожу. Это неприлично — психиатр и его пациент. Она знает, что это неэтично, достаточно, чтобы он потерял лицензию. Они никогда по-настоящему не определяли эти отношения между собой, отказываясь от роли пациента, отказывая ему в роли друга. Ее мысли об этике и морали ускользнули от нее, когда его пальцы скользнули по обнаженной коже ее живота, медленно поднимаясь вверх и стягивая с нее рубашку. Она выгибает спину, позволяя ему стянуть ее рубашку через голову. Он отбрасывает ее, прежде чем наклонить голову вниз, губы теплые и влажные, когда он целует ее в шею, кусает так сильно, что она задыхается от боли только для того, чтобы он поцеловал ее. Он спускается вниз, повторяя один и тот же ритмичный рисунок — поцелуй, укус, поцелуй, укус — пока не смачивает кружево ее лифчика, дотрагиваясь до соска. Она задыхается, вздрагивая от этого ощущения. — Ты восхитительна на вкус, — говорит он, глядя на нее потемневшими от похоти, желания и голода глазами. Она садится и протягивает руку, чтобы расстегнуть лифчик. Одежда скользит между ними, и его взгляд скользит вниз, чтобы посмотреть на ее грудь. Маленькие и скромные, ее соски дерзко затвердели от его внимания. Его губы кривятся в улыбке, когда он снова толкает ее вниз. Его язык горяч, когда он продолжает свою щедрость, это поклонение, где молитвы находятся в волочении его языка, мольба в захвате его пальцев на ее бедрах. Она тихо стонет, когда он скользит вниз по изгибу ее груди, целуя мягкую нижнюю сторону, прежде чем дотронуться до губ и резко укусить. Она задыхается, шипит сквозь зубы от боли. Она вздыхает от этого ощущения, перехода от боли к удовольствию, воспоминания о его укусе, быстро превращающемся в пыль, когда он целует ее. Как укол жара на холодную щиплющуюся кожу, слишком горячую для тех моментов. Он продолжает спускаться вниз по мягкому изгибу ее живота. Она стонет похотливо, безудержно, когда он становится перед ней на колени, кусает и облизывает ее внутреннюю поверхность бедер. Медленно, целенаправленно избегая ее центра. Она скорее чувствует, чем видит ухмылку на своем бедре, и стонет. Мольба сорвалась с ее губ. — Пожалуйста, — умоляет она с болью в голосе. Ее влагалище болит от потребности, желания, а ноги дрожат, когда она напрягает и сгибает их на его плечах. Она наклоняется к нему спиной, двигает бедрами и наклоняет их вперед. — Том, пожалуйста, — снова говорит она, и он рычит, услышав свое имя у нее на губах. Это звучит одновременно и греховно, и молитвенно. Сделка с дьяволом, заключенная в торжественной мелодии гимна. Рычание вибрирует по ее бедру, и она вскрикивает от удивления, когда, наконец, чувствует его язык на своем клиторе. Может быть, она выпила слишком много вина, потому что у нее кружится голова, и ей кажется, что она уплыла бы, если бы не его твердая рука на ее животе, крепкое прикосновение его языка, когда он лениво водит им вверх и вниз по ее сердцевине. У нее кружится голова от всего этого, от вожделения, потребности и ощущения его, от предвкушения его движения внутри нее. У нее кружится голова от явного аппетита, желания внутри нее, которое чувствует, что этого недостаточно, никогда не будет достаточно. Даже в самом начале она знает, что когда все закончится, этого будет недостаточно. Он просовывает палец в ее влагалище, прижимает его к теплым и тугим стенкам внутри, и она выгибается вперед, громко стонет, когда ее руки сжимают его кудри, резко дергая их. Она задается вопросом, лениво, в глубине души, — больно ли это. Жалит, как следы его укусов, оставляющие красные пятна на ее коже, как полумесяцы. Она ослабляет хватку и нежно проводит пальцами по его голове. В конце концов, именно удовольствие делало боль стоящей. Он пожирает ее таким образом, двумя пальцами, входящими и выходящими из нее, лаская ее с влажными, непристойными звуками. Возможно, она была бы смущена, если бы не вино, которое пульсировало в ее жилах, наполняя живот и согревая после еды. Смущенный звуками, которые она вырывает из рта. Смущенный влажностью ее влагалища, когда он просовывает в нее третий палец. Впрочем, ей все равно, она переполнена радостью. Она гонится за этим освобождением. Что-то скручивается, сжимается в ее животе, когда он притягивает ее ближе и ближе. Она вдруг падает в пропасть, крича и корчась под ним в конвульсиях. Ее ноги болезненно сжимают его плечи. Она дергает бедрами, дико и неуверенно, неровное стаккато, когда ее крики переходят в стоны. Стоны переходят в всхлипы. Она откидывается на спинку шезлонга, грудь поднимается и опускается в такт глубокому дыханию. Ее глаза закрыты, как будто требуется слишком много усилий, чтобы держать их открытыми. Все ее внимание было сосредоточено на том, чтобы собрать себя воедино после того, как он разорвал ее на части. Он все еще держит свои пальцы внутри нее, и она всхлипывает, когда он медленно поворачивает их, экспериментируя. Он вздыхает над ней, словно погруженный в свои мысли. Через мгновение он отстраняется от нее, и она моргает, глядя на него из-под веера ресниц. Кончики его пальцев скользят по изгибу ее бедра, оставляя призрачный след между грудей. Прикосновение легкое, трепещущее, и она удовлетворенно напевает, когда оно покалывает ее кожу. Кончики его пальцев касаются ее шеи. — Ты мне доверяешь, Гермиона? — он спрашивает, но это не тот вопрос, который он намеревается задать. Это — фасад, обернутый вокруг истинного вопроса, как будто он мог скрыть его природу от нее. Она хмурит брови. — Ты же хочешь… задушить меня? Его глаза вспыхивают. — Если ты позволишь мне. Она обдумывает вопрос. Однажды ее уже душили, но только не в постели, ради удовольствия. Много лет назад, и даже сейчас она помнила, как тяжело дышала, как жалко и упорно пыталась наполнить легкие кислородом. То, как горели ее грудь и горло, жар поднимался к лицу, а голова наполнялась тупым давлением. Кровь стучала в ее венах, звук был приглушен звоном в ушах. Она сглатывает. — Ты остановишься, если я…? Одна сторона его губ приподнимается в неровной улыбке. — Хлопнешь меня по плечу? Она кивает, движение такое маленькое и медленное, что она не уверена, что он его видит. Но он делает это, и отвечает рычанием, взглядом, который заставляет ее думать о голоде. Он хватает ее за бедра и тянет вниз на кушетку, прежде чем поднять ее, наклоняя бедра так высоко, что только ее спина и плечи касаются подушки. Он скользит в колыбели ее бедер, его член входит в нее одним быстрым и плавным движением. Ее ноги упираются в прямую плоскость его торса, лодыжки перекинуты через плечо. Одной рукой он обхватывает ее левое колено, прижимая к себе, а другой обхватывает противоположное бедро, поддерживая ее, когда она приподнимается в воздухе. Она громко стонет, когда он наполняет ее, неприятное ощущение ее приподнятого тела забывается. Угол позволяет ему наполнить ее глубоко. Позволяет макушке его члена ткнуться во что-то внутри нее, что ощущается как удар молнии в землю. Она дрожит с каждым толчком, с каждым толчком того нежного места, которое он, казалось, так легко находил в ней. Она задается вопросом, не этим ли он экспериментировал, когда его пальцы исследовали ее. Мучительно медленно, когда он входит в нее, зажигая тот быстрый и внезапный электрический разряд, который вспыхивает от ее сердцевины к ее напряженным соскам и вниз по линии позвоночника, пока ее пальцы не скручиваются. Она пытается двигать бедрами в одном темпе с его собственным, чтобы ускорить темп, но она не может этого сделать из странного положения. Она разочарованно хмыкает. — Быстрее, Том. Пожалуйста, — умоляет она. Он повинуется, отвечает на ее мольбу быстрыми, резкими движениями, стонами. Быстрее, сильнее. Это чувство теперь постоянно, искра из глубины души, которая дрожит в ее нервах и превращает их в кашу. Соски ныли от тихой потребности в удовольствии, что-то извивалось, сжималось в животе. Она снова испытывает оргазм, более глубокий и продолжительный. Он не дает ей передышки, когда чувство, наконец, ускользает, оставляя ее опустошенной и с тяжелыми конечностями. Он двигает ее так, словно она кукла, вещь, которой можно швырять, как ему нужно. Он опускает ее ноги, бедра так, что ее ступни падают на пол по обе стороны от него. Он перелезает через нее, хватает ее под мышки и одним сильным толчком поднимает на ноги, а потом снова устраивается, прежде чем она успевает открыть глаза. Она понимает, когда он входит в нее и начинает трахать ее — потому что нет другого слова для того, что он делает. Что он входил в нее так, как, как он думал, ей понравится. Медленно, целеустремленно и попадая во все нужные места. Теперь его, кажется, не беспокоит ее потребность, ее удовольствие. Она нашла его уже дважды, и теперь его очередь, когда он безжалостно трахает ее, впиваясь ногтями в мягкую плоть ее ягодицы. Она не протестует, хотя и не может, потому что он протягивает руку и обхватывает ее за шею. Она задыхается, судорожно хватая ртом воздух из-за сдавленного горла. Ее глаза распахиваются, она смотрит, как он нависает над ней. Ее взгляд следует за линией его руки, мускулы заметно подергиваются, когда он сжимает ее горло. Его грудь вздымается в глубоком, прерывистом дыхании, глаза полуприкрыты, когда он смотрит на нее с затуманенным похотью выражением. Он крепче сжимает ее, и ее грудь поднимается, чтобы компенсировать это. Как будто она просто не старается дышать. Что-то похожее на панику вползает в ее мышцы, и она сопротивляется желанию хлопнуть его по плечу. Она ему доверяет. Она повернулась к нему в самый слабый, самый уязвимый момент. Он отговорил ее от безумных мыслей, помог успокоиться и разобраться в бессмысленном. Выражала беспокойство, которое она испытывала к себе, когда другие были холодны, пренебрежительны. Если она могла доверять ему, когда чувствовала себя не в своей тарелке, она могла доверять ему и в этом. У нее кружится голова, в которой туман и неуверенность. Где-то вдалеке раздается звон, и в ее глазах мелькают точки, раскаленные добела звезды, которые вспыхивают и гаснут перед ней. Она чувствует, как он вздрагивает, как ослабевает его хватка на ее шее, когда он достигает вершины оргазма. Тепло разливается в ее центре, где они встречаются, его сперма наполняет ее, когда он качает свое освобождение, клубок бессвязных звуков и бормочущих похвал. Он замирает после того, что кажется вечностью, скудное количество кислорода, позволенное его ослабевающей хваткой, едва поддерживает ее. Насмешка, поддразнивание, и огонь в ее ребрах был удушающим и подавляющим, когда он, наконец, убрал свою руку. Ее грудь резко поднимается, морщась от боли. Горло в синяках, болит с каждым вдохом. Но воздух ощущается как пища, на вкус как эйфория, и она вздыхает с безымянным чувством. Это декадентство, это потворство чему-то, в чем раньше было отказано. Как вода для пересохших губ, как пир для голодных, она жадно глотает воздух. Она чувствует себя удовлетворенной, причем не только от легкости возбуждения, ее собственной гладкости и его спермы, покрывающей ее бедра. Она чувствует себя удовлетворенной, привязанной к горящему дыханию. Она здесь, она жива. Во всяком случае, она знает это наверняка. Он отстраняется от нее, привлекая ее внимание. Когда он получил свою долю, падает, чтобы лечь рядом с ней, накрывая ее своим телом. Шезлонг слишком узок, и он притягивает ее к себе крепко, собственнически. Воцаряется тишина. Интересно, жалеет ли он об этом? Если он боится потерять лицензию. Она удивляется, когда он говорит, его руки бездумно играют с ее непослушными кудрями. — Ты стала очень неудобной для меня, — говорит он. Она хмурится, не зная, что сказать. — А? Он кивает, не замечая ее обиды. Или безразлично. — Я не думаю, что смогу жить без тебя, — говорит он, и в его тоне есть что-то такое, что заставляет ее сердце трепетать. — Осмелюсь сказать, что ты никогда от меня не избавишься. Она проглатывает свое опасение при этих словах, игнорируя угрозу, которая вьется в промежутках между гласными. — Ты думаешь, я хочу от тебя избавиться? Он напевает, обдумывая ее слова. — Ты слишком хороша для меня, — говорит он через мгновение. Она смеется над этим. Безумно. — Слишком хороша? Я практически схожу с ума. Я либо умираю, либо впадаю в безумие, и ты думаешь, что я слишком хороша для тебя? — она давится словами, хотя и пытается изобразить замешательство. Рыдание грозит вырваться на свободу, когда она сталкивается с реальностью, которую забыла в муках страсти. Она сходит с ума. Он крепче прижимает ее к себе, успокаивает и проводит пальцами по ее кудрям. — Что такое безумие, как не более острая перспектива? — он говорит так, словно это должно успокоить ее страхи. — В каждом из нас живет безумие. Мы все просто монстры, играющие в людей, пытающиеся найти других монстров, чье безумие принимает наше собственное. Она не понимает, что плачет, пока он не вытирает ее слезы.

***

Она надеется, что это ей снится. Она крепко сжимает веки, открывает их и всхлипывает, когда образ остается перед ней, сцена не меняется. Если это галлюцинация, то она особенно стойкая, и она всхлипывает, запускает руки в волосы, только чтобы убрать их, когда чувствует влагу на голове. Руки у нее красные, в крови. Еще теплой. Тело распростерлось перед ней, выставленное напоказ. На груди у него вырезана буква «У» — такой разрез делает судмедэксперт. Они сделали всю работу за него, спасли его от этой задачи, когда его кожа оттянута назад, чтобы показать пустую впадину его груди, органы вырваны из него и забыты, когда ее память дергается, исчезает. Ее собственная память и разум всегда ненадежны, и она не может понять моменты, которые ведут к этому, когда у ее ног лежит нож, а на руках кровь. Осколки прорезают ее мысли, яростные вспышки, которые исчезают так же быстро, как и появляются, прорезая время, которое она забыла. Что они натворили? Она пытается сделать шаг назад, но ее ноги дрожат, и она спотыкается. Он подхватывает ее прежде, чем она падает, ее спина опирается на поддерживающую линию его груди. Она слишком потрясена, чтобы отстраниться, и он пользуется случаем, чтобы обнять ее. Он целует ее кудри, а потом кладет подбородок ей на плечо. Когда он говорит, его слова влажные и теплые касаются раковины ее уха. — Красиво, правда? Превращать что-то обычное и забывчивое в искусство, — он восхищается своей работой. Восхищается своей собственной, более нерешительной. — А я и не знала… Я не хотела этого делать… зачем я это сделала. Он успокаивает ее, прерывая паническое жужжание ее мыслей. — Тебе было нехорошо, но я провел тебя до конца. Ты очень восприимчива в эти моменты, когда наиболее уязвима. Так великолепно, — хвалит он. В его устах эти слова звучат как любовь. — Я не знаю, что со мной происходит, — говорит она. Слова прерываются ее дыханием, резким и прерывистым, когда паника захлестывает ее. Ее фундамент — то немногое, что от него осталось, — осыпается, как песок, который тянет за собой океан. Она задыхается от признания. — Ты находишь себя, — просто говорит он. — Настоящая ты. И это так восхитительно. Он целует ее в висок, потом в губы. У него металлический привкус, как у крови, грехов и безумия. Она смягчается, погружается в него. Она не спит.