Сердце, полное ненависти

— На колени. Сюэ Ян вальяжно махнул рукой, говоря тихо и фальшиво ласково. Несмотря на привычную маску, в приказе слышались жëсткие нотки. Мертвец опустился, глухо ударяясь коленями о твëрдую иссохшую землю. Такая мертвенная покорность. Ему не больно. Голова заклинателя безжизненно опущена, а спина и плечи расправлены слишком ровно. Не похоже на человека. Теперь даже трудно представить, что он им был. Босяк хмыкнул, усаживаясь на ступеньку одного из пустующих зданий и любуясь своей «игрушкой». От прошлой жизни в этом теле осталась скромная, но приятная красота. Высокий рост, крепкое сильное телосложение, длинные прямые волосы, лицо с правильными отточенными чертами и глаза… Нет, глаза не принадлежали этому телу, но смотрелись на нëм так, будто там всегда и было их место. Теперь же они остекленели. Покрылись туманной пеленой, а взгляд, направленный в никуда, не передавал никаких эмоций… Если Ченмэю приходилось подолгу заглядывать в эти глаза, то там, в глубине можно было различить искры подавленной воли. Подавленной, с помощью тëмной печати, ненависти. Сюэ Ян чуть подëрнул плечами отводя взгляд от чужих глаз. Властно приподняв подбородок и выставив руку вперëд, всë тем же тоном он произнёс: — Целуй. Мертвец помедлил. Сюэ Ян знал, что означало это секундное замешательство. Конечно, гордость и честь подавленного характера боролись с столь непристойным, для праведного заклинателя, приказом. Боролись, но безнадëжно и недолго… Скоро даос подался вперëд, касаясь губами чужой ладони. «Ещë одна маленькая победа над тобой.» Босяк довольно ухмыльнулся. Мертвец продолжал хоть и совсем безжизненно, но покорно исполнять приказ. Ченмэй с улыбкой наблюдал за этим, наслаждаясь собственной задумкой. Холодные неживые губы медленно покрывали поцелуями тëплую кожу… Какой контраст. Ему было приятно получать поцелуи от любимой игрушки… Но от чего-то, вскоре, с каждым леденящим касанием, Сюэ Яну всë больше хотелось одëрнуть руку. — Довольно. — строго отрезал Тëмный, больше не выдерживая странного чувства. Заклинатель послушно отстранился. Гораздо послушнее, чем перед этим исполнял первый приказ. Босяк провëл пальцами по ладони, покрытой мëртвыми поцелуями. — Даочжан Сун — холодный снег и замерзший иней… — он усмехнулся кривой улыбкой, чувствуя, как всë содрогается внутри даоса от этого горько прозвища. — Так тебя называли, когда ты был жив. А оправдал ты это только сейчас, хах. Если бы Сун Ланю сейчас велели заплакать, то из его безжизненных глаз полились бы искренние слëзы. Сюэ Яна, обыкновенно, это забавляло. Вся та горечь, которую он чувствовал внутри мертвеца и которую подавлял. То, как он заставлял делать Даочжана те вещи, что были противны ему. То, что он говорил ему и как метко ранил словами пока ещë живую душу… Это было отличным развлечением… Но не сейчас. Ему наскучило мучать и терзать марионетку. Во всëм этом пустынном городе, только он и был кем-то хоть немного «живым». Теперь Ченмэй привязался к своей «игрушке». И теперь, как-то совсем несерьëзно, как хочется обычно маленьким детям, ему хотелось, чтобы его любимая игрушка ожила… Чтобы она стала чем-то настоящим. Самостоятельным. О, тогда бы он мог не играться. Тогда бы ему было намного веселее и возможно, не так одиноко и холодно… Но босяк знал, что «игрушка» не разделяет его чувств. Не любит его в ответ. И стоит Сюэ Яну еë отпустить, снять силу печати и вывести на поверхность всë живое, то, по отношении к нему самому, в Цзычене останется лишь ненависть. Сун Лань ненавидел его. Всем сердцем. По крайней мере, не меньше, чем себя самого. И Сюэ Яну это было прекрасно известно. — Знаешь, в чëм отвратительная шутка судьбы, Даочжан Сун? Он не знал. И не хотел знать. Не хотел даже слушать, но не мог противиться. — В том, что я, обретя власть над тобой и вдоволь наигравшись, не получил никого удовлетворения! — босяк подскочил на ноги, срываясь на полукрик и ударяя кулаком в грудь мертвеца. Тот не шелохнулся, и Сюэ криво улыбнулся, продолжая. — Когда я забавился с мелкими кланами, я смеялся. Когда я вырезал твой любимый храм Байсюэ, я был так доволен! Я не находил себе места от удушающей радости, когда Сяо Синчень, этот праведный выродок, проткнул тебя мечом у меня на глазах! Нет, это нужно было видеть со стороны! Но, когда я, наконец, сломил тебя, подчинил — я не чувствую ничего… Ничего, кроме ноющей жгучей боли! Его мелко затрясло. Сюэ Ян прикрыл глаза, делая паузу и плавно выдыхая. Подождав немного, он снова продолжил, уже чуть тише, но всë так же нервно. — Я смирился со смертью твоего друга, Даочжан Сун. Этот ублюдок покончил с собой, расколов душу. Да и плевать, я найду способ вернуть его, обязательно найду! Но позже. Всë это будет позже, мой дорогой друг… А пока… — Ченмэй повëл руку к шее мертвеца, проводя пальцем по чëрным отметинам. — Нам придëтся развлекаться с тобой вдвоëм. Сун Лань не ответил на слова Сюэ Яна. Ему не приказали, да и нечего бы было ему там говорить. Лишь всë так же холодно глядел перед собой. — Знаю, тебе это совсем не по душе… — босяк привстал на носки, чтобы немного поровняться с заклинателем, и с фальшивой сладостью в голосе пропел тому на ухо. — Но знаешь что? Срать я на это хотел. Сюэ отступил, доставая из-за пояса небольшой острый кинжал, и проводя пальцами по лезвию со странной улыбкой. — Я знаю, что взаимность от тебя мне не светит, хах… Но твоë сердце я заполучу, так или иначе. И он приставил клинок к груди даоса, начиная медленно пронзать его тело, не позаботившись даже о том, чтобы освободить этот участок от тканей одежд. Сюэ Ян знал, что терзать «игрушку» болью — бессмысленно и бесполезно. Из ран не польëтся алая и горячая кровь. Порезы не причинят вреда. А безвольный мертвец не закричит, не станет умолять. Не забьëтся в агонии, или же, задрожит мелкой дрожью. Всë то, что веселило Тëмного в мучении и боли живых, не стоило ничего, когда он игрался с мëртвым. Ченмэй поймал себя на мысли, что делает это от безумного отчаяния. Проделав на груди Даочжана достаточный разрез, босяк с лëгкой брезгливостью стал шелудить потемневшие внутренности. Словно утешая себя, Сюэ Ян попытался представить, каково сейчас Сун Ланю…? Его ненавистный враг подчинил его. Лучшего друга свëл могилу. Его унижали и мучали. А теперь ему стало мало и этого, и он бесцеремонно калечит и без того неживое тело… О да, наверняка, это было паршиво! Недолго провозившись, босяк, наконец, получил, что хотел. С удивительной бережностью, он вынул из чужой груди сердце, с восхищением любуясь. — Посмотри, Сун Цзычень! — Сюэ Ян, похоже, был крайне доволен собой и своей задумкой, и, конечно, ему хотелось, чтобы его марионетка тоже восхищалась. — Разве не прекрасно? Но Сун Лань глядел мимо юноши, явно не желая выполнять приказ добровольно. Как-то совсем наивно, даос хотел сохранить каплю гордости в себе, даже через силу печати. И всë же, вскоре он глянул на то, что находилось в руках Ченмэя, преодолевая себя и исполняя волю Тëмного. — Смотри! — босяк злорадно улыбался. — Тебе когда-нибудь хотелось посмотреть на собственное сердце? Мне вот хотелось! Это ведь так интересно! Но я такой щедрый и подарил эту возможность тебе! Сюэ Ян прижал драгоценный орган к щеке, поглаживая одной рукой и сладко пропевая: — Оно ведь так близко, и, в тоже время, недосягаемо для нас. Бьëтся так где-то, стучит… Ещë все говорят: у того мягкое сердце, у того большое, доброе! Вздор! Они ведь их никогда не видели! Это смешно! Он рассмеялся громко и звонко, но внутри этого смеха слышались нотки какого-то нестерпимой боли и отчаяния. — Правда ведь, смешно?! Сун Лань не смеялся вместе с ним. Ему не приказывали смеяться, а без приказа он бы ни за что не сделал этого. Однако, Сюэ Яна это разозлило, и теперь его чувств не прикрывал даже этот нервный смех. Чуть дрожащим голосом он закричал на мертвеца! — Посмотри, Сун Лань! Видишь?! Это твоë сердце! Оно давно не бьëтся и стало холодным, но теперь оно в моих руках! Смотри же на него, блядский ты даос! Сун Лань смотрел. Холодно. Презрительно. Смотрел только потому, что не мог сопротивляться тëмной силе. — Тебя это совсем не волнует?! Скажи же хоть что-нибудь! Это был приказ. Цзычень раскрыл рот, исполняя тëмную волю, но издал лишь скрипящий хрип. Слишком долго мертвец не пользовался связками, да и, в добавок ко всему, Сюэ Ян самолично лишил его языка. Вряд ли Даочжан смог бы произнести хоть слово, сколько бы ему теперь не приказывали. Это всë больше ломало Ченмэя. Он трясся от бушующей внутри него бури. Ненависть, боль, отчаяние, одиночество и безнадëжная скорбь. Всë было не так! Не так, как он представлял и хотел! Его собственная пакость теперь обратилась против него. А его сердце предало его, привязавшись в другому. Мëртвому и полному ненависти. Дрожащими руками Сюэ Ян отдал «игрушке» то, что только находилось в его ладонях. — Забери. И вон отсюда… — он старался не смотреть на даоса. Говорить сквозь ком в горле было трудно, но он всë равно выдавил — Я ненавижу тебя, Сун Цзычень. «Ненавижу, стоя в полшаге от любви», — закончил мысленно босяк.