Обратная

— На колени. Тон приказной, звучит очень грубо и… резко? Накахара, если честно, уже привык. Он покорно опускается на колени, не глядя мужчине в глаза. Нет смысла, есть лишь страх, что в них он не увидит и искорки любви. — Приступай. Накахару мягко хватают за затылок, ожидая, пока тот справится с ширинкий светлых брюк, пока спустит ниже резинку трусов. Он более напористо подталкивает Чую к действию, а тот лишь бесприкословно выполняет, понимая даже не намёки, а приказы. Всё, что ни попросит, всё, что ни прикажет — Накахара выполнит абсолютно всё, чтобы получить небольшое поощрение, или избежать наказания. Осаму до безумства жаден в постели, а ещё очень любит экспериментировать, но практически всегда от этих экспериментов плохо становится Чуе. Осаму максимум отделается парочкой повреждений из-за неосторожного обращения с той или иной вещицей. Накахара не смел противиться. потому что ему приказали, а значит, он должен выполнять. Обоим это было в какой-то степени приятно: Дазаю нравилось доминировать в постели, а Чую нереально будоражила мысль о том, что он должен подчиняться, что стоит ему ослушаться, как господин будет злиться. И всё-таки, подчинение — своего рода понятие защищённости. Пока он тобой командует, он берет всю ответственность за тебя на себя. Звучит по-детски наивно, но… так ведь и есть, да? Чуя утирает рот тыльной стороной ладони, глотая солоноватую сперму, но не поднимает взгляд и не поднимается сам. — Вставай, — Накахара покорно выполняет. — На кровать. Осаму резко прижимает его руки над головой каждый раз, когда он, ослушиваясь приказа, пытается опустить их и дотянуться до собственного члена, чтобы доставить удовольствие и себе. Его бьют по рукам, рычат, а он только и может что тихо поскуливать в ответ, не в силах сделать хоть что-то, точнее, это просто не в его полномочиях. Он тянет за рыжие волосы, наматывая их на кулак, а Чуя шипит. Больно, неприятно, слишком резко. Голова к кровати, руки за спину, всё по заранее отработанному в головах обоих сценарию. Зубы сжаты почти до скрипа, лишь бы не вырвалось ни одного лишнего звука. Сегодня он должен быть особенно тихим. — Веди себя тихо, — шептал он ему на ухо. — Будь хорошим мальчиком. Простынь в зубы, ногти в кожу. Слёзы по щекам и на простыни, чтобы хотя бы куда-то девать все эмоции. Сложно, очень сложно сдерживаться, когда ты от природы импульсивен, а тебе во всех смыслах затыкают рот. Ещё и кляп в зубы. И не сказать, что Чуя был особо против всего этого. Это даже в какой-то степени приятно, когда тобой командуют, но ограничение по звукам сильно давило на мозг. Приходилось плакать, тихо всхлипывая, чтобы Осаму не услышал. Потому что нужно куда-то деть накопившиеся эмоции, но не в крик, не в стон, не в даже тихое мычание. Сильнее. Жёстче. Властней. И с каждым разом всё сложнее и сложнее подчиняться ему, ведь он, казалось, вообще не щадит Накахару, следуя только своим желаниям. А желал он, казалось, намного больше, чем могло дать хрупкое тело парня. Но нет, ему не больно. Терпимо. Такое ощущение, не из приятных, но это даже по-своему заводит, но не причиняет вреда. Осаму может зайти слишком далеко, но Чуя его остановит. По крайней мере, он так думает. В тишине комнаты слышно лишь сдержанное рычание Осаму, тихий скрип пружин и шлепки бедра о бедра. Чуя честно держался, но когда Осаму в очередной раз слишком ощутимо проехался головкой по простате, Накахара вскрикнул, и… тут же закусил губы до крови, зажмурившись и сжавшись. Дазай остановился, сильно шлёпая парня по заднице. Тот тихо пискнул. Шатен взял чужое лицо за подбородок, поднимая, и наклоняясь к нему. — Ни. звука, — выплюнул Дазай и укусил, слегка оттягивая, парня за мочку уха, быстро наращивая потерянный темп. Ещё жёстче. Ещё нетерпимей. Он слишком разошёлся, без стеснения втрахивая Чую в кровать. Руки за спиной затекли, бедра болели из-за того, насколько сильно их сжимают, а задница горела от ударов чужих бёдер и безжалостных шлепков. Невозможно. Это уже слишком. Игра немного разошлась, начала переходить границы «здорового» (будто изначально там от этого слова что-то было). Но Чуя боялся остановить. Боялся разозлить или расстроить мужчину, поэтому терпел, сжимая ткань уже солёной от слез и пота простыни в зубах. Дазай резко вжался в него всем телом, вгрызаясь зубами в загривок, и кончил внутрь. Он перевёл дыхание, отстраняясь, и только тогда заметил не совсем прекрасное состояние Накахары. Тот резко упал на бок, свернувшись калачиком и закрывая рот рукой, но громкие всхлипы и так было слышно, а слезы, градом катившиеся из глаз, не скрыть никак. — Чуя… Он осторожно приблизился, касаясь влажной щеки рукой. Парень вздрогнул, метнув взгляд на Осаму, и зажмурился, словно ожидая чего-то плохого. — Милый, иди ко мне, — Прошептал он, протягивая к нему руки. Накахара открыл глаза, с подозрением глядя на них. Идти в объятия к человеку, который, пусть и неосознанно, только что причинил тебе боль, было бы очень глупым решением, но парню, в принципе, некуда идти. Негде спрятаться, не с кем обняться. Поэтому он медленно поднялся на колени, — Дазай покорно ждал всё это время, не торопя, лишь закусывая губу, — а потом и практически упал к шатену в объятия, пока тот кое-как устраивал его у себя на коленях. Чуя всхлипывал ему в плечо, поджав губы, пока Осаму гладил его по голове, целуя в висок, в макушку, в мокрую щеку, в лоб… Чуя жмурился, отворачиваясь. — Почему ты не сказал, что тебе больно? — спокойно спросил Осаму, когда парень более-менее успокоился, и были слышны лишь редкие шмыганья носом. В ответ он получил лишь неразборчивое пожимание плечами. Дазай взял его заплаканное лицо в руки, глядя прямо в глаза. — Прости.

***

В кафе уютно. С утра почти нет людей. Накахара и Дазай сидят за столиком у окна, болтая о чём-то своём. Чуя иногда смеялся, прикрывая рот тыльной стороной ладони, чтобы не звучало слишком громко. Осаму улыбался, поглаживая руку парня, лежащую на столе. — У тебя прекрасный смех, — слащаво, слишком слащаво, но Накахара всё равно смущается и отводит взгляд, словно школьник. — Спасибо. Они вместе заливисто смеются, идя по улицам города. Зябко, холодно и неприятно, но им плевать — они идут, тесно прижавшись друг к другу в тёплых пальто. Они прячут друг другу руки в карманы, потому что «в чужом теплее и уютней». Все смотрят на них как на очень счастливую пару, которая осталась сознанием где-то в детстве. И никто не может им сказать, что они ненормальные. Что дома, в более интимной атмосфере, они раскрываются с совершенно другой стороны, доминируя и подчиняясь. Дома они могут смотреть сериалы до полуночи, укутавшись в плед и плача на особо мелодрамных моментах. Они могут жестоко потрахаться, без намёков на нежность или любовь, до синяков на теле Накахары, но уже через полчаса после душа сидеть рядом и умиляться с котят на видео. А Осаму обязательно хихикнет и легонько ткнет Чую в нос, когда на экране появится особо милый рыжий котенок, говоря, что он похож на него. Чуя для виду нахмурится на это, но всё равно поцелует любимого в щеку. И их никто не осудит. А даже если и осудят, они просто махнут на них рукой, стирая из памяти эти слова навсегда. А потому что на них плевать. Им нужны только они сами. Они, тёплый плед, мелодрамы и жаркие ночи с любыми ролями, какие они только захотят. Они живут словно две жизни, словно два разных человека появляются перед друг другом в постели и на кухне с утра. Но это нравится обоим, и никто не возражает. И кто им что скажет?