Бери шинель, пошли домой.

Ветер щекочет лицо юноши сколь быстро возрастающими, столь и утихающими порывами, гоня дым Мишиной папиросы на него же. Может, пора было бросать курить; бросать, в целом, все свои военные привычки, ведь тут, в Москве, кипит жизнь, а не смерть. Может, следовало оставаться там, на поле боя, валяясь на земле, оккупированной немцами, думая о вечном. Может, ясное небо, запах пороха и пропитанная кровью почва были теми самыми родными, которых Рюмин так старался найти. Слишком много «может» было в Мишиной жизни, слишком много неопределённостей и неизведанных жизненных поворотов. Слишком много неизвестности, слишком. Да, он привык идти в ногу с ней, спать на тонкой тужурке на траве под усыпанным звёздами небом, даже прикуривать ей уже давал. Неизвестность стала частью его на войне, и, как любая уважающая себя дрянь, увязалась за ним в светлое будущее. Она была тем чувством, прожигающим нутро, как сигарета, аккурат касавшеяся ткани. Она была тем пожирателем, готовящимся атаковать мысли, душу, чтобы навеки их поглотить, оставляя хозяина в счастливом неведении. Она была головной болью, от которой Миша не мог избавиться. Намертво присосавшись к одной из стенок души, отказывалась вылезать, капризнячая. Холодно было от этой неизвестности, жуть. А холод как известно не греет, так что приходилось отчаянно кутать себя надеждами, что служили одеялом для Рюмина. От мыслей этих снова философских он поёжился, сжимая в зумах сигарету. Махнул головой и уставился на московское небо. Чистое, лазурное, будто не небо вовсе, а море, с белыми, высокими волнами в виде облаков кучевых. С ракушками и морскими звёздочками, что из себя представляли изредка пролетавшие самолёты. Пассажирские. Миша вертел это слово сначала у себя в голове, пытаясь не то убедить себя всеми силами, не то проверяя, существует ли оно вообще. Потом перекинул его на язык, пытаясь вкус его прочувствовать. Сладкий, не как у шоколада или сливок взбитых, а как у мёда или сока яблочного. С привкусом таким, особенным. Приятным. Оттого ли, что самой приятной вещью на свете для Бестужева стало спокойствие, али оттого, что слово просто звучало приятно, переливаясь, он понять никак не мог. Но контрастировало оно с военными дай бог. То было монотонное, вязкое, безвкусное, как клейстер, и всё-ещё-пугающее, как будто таракана живьём заставляли съесть. И страшило оно, невзирая на то, что три года были в окопах проведены, на то, что самолёты эти он ежечасно видел и уши порою зажимал от шума гулкого. Плевать было и войне, и чему-то военному на то, что ты сам свой — военный. Пугало всех и без разбора. И сделать с этим ничего нельзя было, потому что сколько бы людей не выкрикивало «победа!», всегда найдётся один, кто прошепчет «смерть». И крики шёпотом заглушит, и правым останется. Потому что война = смерть. Константа, для всех её прошедших, но так отчаянно отказывавших это признавать. Страх ли? Вероятно. Страхом война пропитана насквозь, так что уже и цветом его окрасилась, и запахом пропахла. Страх скреплял собой воедино омерзение и оцепенение, заставляя перешагивать через груды окровавленных, развороченных тел и идти дальше. Идти воевать. Потому что смерти боялись. Машины шумно проносились мимо, выгоняя Бестужева из чертогов собственного разума, которые после выходе необходимо было закрыть на несколько замков, шпингалетов и сверху обязательно набросить цепь. Ни к чему остальным, другим людям знать что там у Миши внутри, что он всё время ищет и от чего ночами в холодном поту просыпается. Ни к чему было остальным людям, таким же поломанным ещё и Мишкиными страданиями свои накрывать. Все чего-то отчаянно искали, чего-то истерично пугались и себя старались починить и утешить. Всем это было нужно. И Рюмин исключением не считался. Решение дойти до университета пришло к Мише спонтанно, пока он утром зубным порошком старался не то совсем от всей на свете грязи очиститься, не то эмаль себе с зубов окончательно стереть. Схватив со стола печенье и на прощание поцеловав мать в затылок, он выбежал из квартиры, желая вдохнуть свежего воздуха. Так вдхонуть, чтобы лёгкие полностью наполнились до предела, чтобы каждой клеточкой своей ощутить свежесть весны и её спокойствие — чтобы наконец самомоу успокоиться. Дух мятежный ясным пламенем внутри полыхал, прожигая пути наружу себе, но Мишель, каким бы молодным не был, в первую очередь — офицер, а значит, выдержка военная дороже всяких желаний и чувств. Подобная расстановка приоритетов Бестужева страшила своей в новом мире ненадобностью, но что-то стальной цепью юношу к ней прикрепило, отказываясь отпускать добровольно. Кусачки были надобны, и большие. Только что этими кусачками может стать? Миша искал, искал долго и тщательно, в каждый уголок души заглядывая, но ответа пока не находил. Может, стоило не в себе его искать? Над городом величественно возвышалось здание Московского государственного университета — причины грёз и мечт юного Бестужева. Учиться, учиться и ещё раз учиться, как завещал Владимир Ильич Ленин. Учёба стала утешением для парня, местом где не нужно ничего искать, где можно просто окунуться в новую информацию с головой. Место силы и жилетка для слёз, так для себя описал учёбу Бестужев, хотя сам давно не плакал. Фойе поражало своей изысканной неприступностью, массивные колонны устремлялись ввысь, будто упирались не в потолок, а в ясное небо. Балконы угловатые, футуристичные как стихи небезызвестного классика. Люстры изящные, сталактитами свисающие с потолка. Всё поражало. Предвкушая встречу, быть может, не самую дружественную с приёмной комиссией, Рюмин всё так же был одухотворён ожиданием скорым началом учёбы. Стены, казалось, обычные, были для Бестужева будто мраморные, узорчатые. Таблички на стене с указателями, оповещали юношу о том, чтобы дойти до аудитории двести девять, нужно свернуть на лево и пройти на второй этаж, чем он и занялся. Аудитория, скромно обставленная, чтобы не отвлекать студентов от учебного процесса, так или иначе притягивала взгляд не то к стенам своим, не то к обитателям. Несколько юношей и девушек разположились в шахматном порядке за партами, уткнувшись в книжки. Коротали время в ожидании своей очереди к комиссии, что сидела напротив. Двое мужчин и одна женщина, с уставшими, замыленными взглядами, сидели за длинным столом, отчаянно черкая что-то в своих бумажках. Бестужева как будто они не замечали. Тихо пройдя вдоль стены к месту за последней партой, Миша достал из потрёпанной сумки небольшую книжку в коричневой обложке с едва заметными черными буквами, которыми было аккуратно выведено гордое «Как закалялась сталь». Коротать время за прочтением книг Миша не привык, с заядлым постоянством уделяя внимание ребячеству, играм, прогулкам, беготне — в общем, всему, чем не стыдно похвастаться советскому школьнику, а теперь уже студенту. Но томик, вложенный в руки сослуживцем Рылеевым, по пути домой, в родную Москву, долго ждать не заставлял, так что бесполезное высиживание в аудитории Рюмин решил посвятить роману. Не то чтобы он любил такую литературу (не то чтобы он вообще литературу любил), но развиваться надо было всесторонне, так что постепенно вникая в русло повествования, он утонул в строках повести. Много ли времени прошло с прихода Бестужева, он определить не мог, увлёкшись чтением. Отметил лишь для себя, что прочитал шестьдесят страниц пред тем, как его окликнул хриплый мужской бас: — Молодой человек! Подойдите, — продекламировал мужчина с проседью и в очках, что сидел крайним справа. Загнув страницу пальцем, Миша поднялся со своего места, поправляя рукой воротник клетчатой рубашки. Бегло оглядывая взглядом аудиторию, заметил, что помимо него из двенадцати человек осталось только трое. Захлопнул с характерным звуком книгу и убрал в сумку, которую впоследствии закинул на плечо. Звук шагов Бестужевских гулко прокатился по всей уже опустевшей аудитории, заставляя студентов вздрогнуть. Мишель «грациозно» прошёл к столу, присаживаясь на единственный стул, стоящий аккурат напротив стола комиссии. От одного взгляда женщины в кремовом брючном костюме и очках становилось трудно дышать, что уж говорить о её голосе. — Документы давайте, — приказала она, спустив очки на нос и выглядывая поверх линз на Бестужева. Коленки тряслись немного, но это не от страха женщины, а от страха, что не поступит. Не поступит, учиться не сможет, надежд родительских не оправдает и так себя и не найдёт. Останется таким же потерянным и брошенным на обочине жизни. Не сможет наконец тяжесть обломков мировоззрения с души сбросить, не сможет лёгкость и счастье почувствовать. Н е с м о ж е т. — Фамилия, имя, отчество, дата рождения, школа, — монотонно перечислял мужчина в очках. — Служили ли? Если да, то часть, подразделение, срок. — Так я же вам документы отдал, — невинно проговорил Бестужев, передавая кипу листов женщине. — Молодой человек! — рыкнул на юношу лысый мужчина в сером брючном костюме, сидевший посередине. — Михаил Павлович Бестужев-Рюмин, шестое июня тысяча девятьсот двадцать четвёртого года. Западный фронт, шестая пехотная дивизия, третий батальон, двенадцатая рота… — Достаточно, — остановил его седовласый старик, присаживаясь на своё место. — Годы службы, ранения? — С сентября тысяча девятьсот сорок второго года. Осколочное на правом плече и касательное пулевое под печенью. Три взгляда, прожигающих насквозь впились в юношу. Казалось, что время замерло, подхватив и звук. Не слышно было даже шелестения страниц студентов, сидевших позади. — А вы везучий… — протянул мужчина с проседью, — Почему именно филология? — Я уже поступал сюда на филологию… — замялся Бестужев, — но ушёл на фронт. — Хотите возобновить обучение? — Да. — Вступительные экзамены в начале августа. У вас есть какие-то трудные предметы, чтобы успеть подтянуть? — Да… — признаваться, что за годы войны забыл язык, который учил с третьего класса в школе было унизительно. Но что делать, когда между знаниями грамматики и как разбирать и собирать автомат, приходилось выбирать второе. Выбирать просто для того, чтобы не умереть. — Французский. — Вам ещё раз повезло, молодой человек, — рассмеялся лысый мужчина, — вы не один такой. Один из наших преподавателей по языкам практикуется и занимается с группой студентов. Если желаете, вы можете присоединиться. — Я должен сдать какие-то экзамены для этого? — Ну, это уже ему решать, — ответил его коллега в бежевом костюме. — Сегодня в два часа они собираются в двести двенадцатой аудитории. — Большое спасибо! — протараторил Миша, вскочив со стула. — Документы заберите, — протянула стопку женщина. — Спасибо! — ещё раз повторил Бестужев, дёргая лямку сумки и вылетел из аудитории как ошпаренный. «Учиться, учиться, учиться» — давило на стенки черепной коробки не давая сосредоточиться. Предвкушение захлёстывало огромной волной и без того перевозбуждённого Рюмина, заставляя воздух глотать как рыба. Дрожащими руками он запихнул папку в сумку и поправил ворот рубашки. Белая, в синюю клетку, с коротким рукавом. Та самая, в которой он бежал в военкомат знойным осенним утром. Та самая, в которой он проходил медкомиссию. Та самая, в которой его взяли. Взяли Мишу Бестужева-Рюмина, амбициозного, переменчивого мальчишку с улицы, а вернули… Вернули поломанного, потерянного, не помнящего порой даже собственного имени, и с кучкой ночных кошмаров в придачу. Ноги несли Бестужева на улицу сами, лишь бы вдохнуть воздуха полной грудью. А он, зову этому поддаваясь, бежал, по пути за перила ремешком сумки цепляясь. Надавив на тяжелую дверь плечом, он вылетел на улицу, дыша тяжело и часто. На дворе полдень, улицы пусты и Бестужеву не составило труда найти свободную лавочку в сквере перед университетом. Присев, он достал из сумки книгу и раскрыв её на помеченной странице, снова углубился в чтение. Гражданская война, война за идеалы. Идеалы которые тревожили Мишу, не смотря на их значимость для всего советского народа. Казалось, что что-то определённо с ними не так. Нет, белую армию Мишель никогда не поддерживал, отдавая предпочтение своим, но что-то гложило его сильно, а объяснить он этого не мог. Павел Корчагин — образ того самого война, мученика за свободу отечества, ярого коммуниста и просто человека, одухотворённого и отчаянно рубящего путь к собственной цели. Чувствовал ли себя Мишель таким? Таким героем, таким храбрецом, таким что ни на есть целеустремлённым. Был ли он этим самым солнцем, которое освещало людям путь, а врагов безжалостно сжигало заживо? Был ли он этой чумой заражающей своими взглядами, своими ценностями, своей борьбой, собой? Определённо, был. Но сам себя в себе теряя, он возвращался всё к тому, что он не такой. Не чувствовал он себя героем, победителем. Он ощущал себя побеждённым. Ведь на что победа, если она ценою жизней? Окупится ли? Для Мишеля вряд ли. Хотя, если бы этой победы не было, он бы сам окончательно заплутал без мотивов для поступков и движения вперёд. Победа мнимым солнцем Мише служила, а он рад был пред ней выслуживаться. Но не было бы победы — не было бы и Бестужева. Не было бы Союза в принципе. Победа есть, а вот победителей нет. Всех победителей раскидало по чертогам собственного сознания, выгонять оттуда кошмары и демонов. Вот и Миша потерялся, да так, что обрести не мог ни себя, ни чего-то родное. Чужое всё, и сам он себе чужд. Судьба, однако, та ещё злодейка. Бросив взгляд на наручные часы, он заметил, что времени уже было без четверти два, так что нужно было возвращаться обратно в университет и идти на французский. Заложив страничку на сто семьдесят четвёртой, Мишель решил, что дочитает сегодня вечером, ведь осталось ему не так много. Окинув взглядом быстрым сквер, он отметил, что людей так и не прибавилось, а значит… А чёрт его знает, что это значит. Быстрыми шагами Бестужев направился внутрь. Ввалившись в аудиторию номер двести двенадцать, он увидел порядка двадцати человек, расположившихся за партами. — Здравствуйте… — протянул он, обращаясь к мужчине в клетчатой жилетке и бежевой рубашке, стоящему к Мише спиной, приняв его за преподавателя. — Добрый день, — ответил тот оборачиваясь и вытирая руки от мела тряпкой. — Вы… — Миша Бестужев-Рюмин, новенький, получается… — затараторил юноша, взгляд от мужчины не отрывая. — Сергей Иванович, — улыбнулся голубоглазый, протягивая вот так — по-свойски руку для рукопожатия, — преподаватель французского и английского языков. — Очень приятно, — практически прошептал Миша, отстраняясь. Быстро просеменив за первую парту, он вытащил из сумки предусмотрительно положенную с утра тетрадь и перьевую ручку. Заботливо оставленная, видимо преподавателем, баночка с чернилами послужила как нельзя кстати. — Насколько хорошо вы владеете языком? — обратился к Бестужеву Муравьёв-Апостол, глядя исподлобья. — С третьего класса учил, — откликнулся Миша, замечая как в его чернильницу окунает ручку рядом сидящая девушка. Видимо, одна на двоих. — Замечательно, а по-конкретнее? — уточнил мужчина, подпирая подбородок кулаком. — Ну подзабыл грамматику и лексику немного… — Поправимо. Думаю сегодня послушаете как вводный урок, если непонятно что-то -подходите после, решим. — Спасибо, — опять почти шёпотом проговорил Мишель, усаживаясь за парту. — Ну что ж, начнём! — бодро продекламировал Сергей Иванович, показывая на доску. Начнём.