Бери шинель, пошли домой.

      Рассвет на Московском небе тянулся вязкой лентой, поднимая из-за горизонта сонное солнце и уставшие от постоянных дождей облака. Рассвет проникал лучами утренними под кожу, заставляя бегать табунами мурашки, и раскалял остывшую за ночь кровь. Рассвет был любим ранними пташками и ненавистен совам. Серёжа рассветы любил.       Любил свежий воздух, бьющий ненавязчиво в лицо, подставленное лучам утреннего солнца, любил розовеющее небо, что достигало пика своей пигментации на востоке, безумно любил. Рассвет освежал мысли, позволял рассуждать здраво и думать о том, о чем днём или в сгущающихся сумерках люди думать стесняются.       Розовизной своей такой тихий, мирный рассвет отличался от блёклого военного, контрастирующего своей необычайной серостью с засохшими кровавыми пятнами на земле. Литры алой жидкости оросили просторы родного Союза, заставляя ещё больше убеждаться в жестокости и отчаянности войны. На, мол, смотри, думал шутки здесь шутят, играют просто? Нет, здесь гибнут душой и телом, здесь проклято всё насквозь жалкими молитвами солдат. Здесь — только смерть. Здесь — только страх.       А в страхе своём признаваться не сильно хотелось. Хотелось держать лицо, вот, мол, я солдат, закалённый и сильный, я смог. Теперь я преподаватель, меня война не сломала. Но ломала война всех в обязательном порядке. Счастливчиков, переживших её как ночной кошмар попросту не было. Были убитые, там на поле боя физически или тут, на гражданке, морально. Смерть ходила за всеми по пятам, врезая свой ужасающий образ в сознания, обнажая страхи и слабости, и радовалась этому несметно. Такое количество жертв не могло её не радовать. Улыбка её — сумасшедший оскал, со струйкой багровой крови, стекающей с уголка рта, с рваными лохмотьями кожи и плоти, свисающих с клыков. Взгляд — пламя из чёрных, пустых глазниц; пламя, что прожжёт человека насквозь без особого труда и оставит внутри лишь шипящую пустоту. Руки — пучок вен, обвитых вокруг потрескавшихся костей, без крови внутри совершенно, пустые, без чего-либо живого и тёплого. С когтями длинными на концах, с грязью и запекшейся кровью под ними. Создана для того, чтобы вгонять в ужас. Но не каждый солдат так просто в этот ужас вгонялся. Или же убеждал себя, что он из этих самых: сильных духом, свободных сознаньем и крепких душой.       За рассветом следует день, который, по заветам кино и книжек, должен быть наполнен событиями яркими и незабываемыми, но Муравьёв этот день провести решил за получением новой информации о собственном предмете, потому что давно принял как истину правило: нет предела совершенству.       Серёжа всегда хотел, чтобы все было совершенно. Дом, голова, люди окружающие. А если что-то было неидеальным, то брюнет был приверженцем мнения о том, что это нужно за маской совершенства прятать. Дыру в стене за ковром узорчатым, плохое зрение за очками с тонкой оправой, хромоту за особым стилем походки и переломанную душу за лёгкой улыбкой. Он признавал это силой, пусть на самом деле это и было слабостью. Когда ты силён — жить легче, а умирать спокойнее. Серёже оставалось только разобраться к чему он готовился: жить или умирать.       Муравьёв судорожно наматывал круги по квартире в поисках очередного пособия, которое он, как был уверен, не прочитал вдумчиво. Где-то две строчки пропустил, а где-то и вовсе на поющих за окном птиц отвлёкся, и решил, что наверстать упущенное может только от корки до корки это самое пособие перечитав.       И часы, проведённые за книгой ему были не заметны, возможно, оттого, что он сидя за ними счастливым был. Хотя бы временно. Хотя бы мнимо. Но был, а остальное не тревожило его совершенно. Так, будучи увлечённым с самого раннего утра, он не заметил и наступления вечера. Не заметил и прихода своего нового студента Бестужева, который отчаянно колотил в  дверь, желая наконец начать обучение французскому. Да, именно этого он и желал. — Добрый вечер, Сергей Иваныч, — промурчал Бестужев, опираясь на косяк входной двери с перекинутым через плечо серым пиджаком. — Добрый-добрый, — выдохнул Муравьёв, пропуская студента внутрь.       Стены, покрытые тонким слоем, местами ободранных, желтоватых обоев скорее успокаивали глаза, чем раздражали, не смотря на свой непрезентабельный вид. Стены — родные, ближе всех на свете людей, лучше всех званий или наград. В стенах этих жили самые дорогие Сергею воспоминания… И люди. Те, кто остались. Те, кого не забрала эта ужасная война под руку со смертью. — Я книгу вам принёс… Ну, в знак благодарности что ли… — замялся Рюмин, протягивая аккуратный прямоугольный свёрток из «Комсомольской правды». — Я не знал, что подарить, но книга же лучший подарок, верно? — Благодарить то не за что ещё, господин Бестужев, — протянул Апостол несколько ошарашено, вглядываясь в карие глаза напротив. — А я заранее. А то забуду, — пожал плечами Миша, принимая снова бесхитростный вид. — Забывать благодарить людей — полное невежество, Миша, а вы далеко не невежа, — спустив очки на нос заверил его Сергей, пропуская внутрь квартиры.       Миша эти стены тоже заметил. Почувствовал что-то странное, тёплое в районе груди, но принял это за обычное удивление. Приятное удивление. Жёлтые обои будто впитывали в себя солнечные лучи за весь день, а теперь, вечером, когда по небу расплывался алый закат, отдавали их обратно. Будто изнутри светились, как маленькое Солнце.       Миша тогда подумал, что хотел бы жить на Солнце. Не на том, что сжигала глаза от одного лишь на него взгляда, а на том, от которого так приятно теплилось между рёбрами. По-родному как-то, по-домашнему. — Будете чай? — предложил Серёжа, подходя к столешнице. — Не откажусь, — улыбнулся Бестужев, присаживаясь за стол. Стул под его весом неприятно скрипнул, но был оставлен без внимания. — Байховый? — Какие изыски… — осторожно подметил Мишель, поправляя волосы кистью правой руки, а потом добавил, снова расплываясь в улыбке, — С удовольствием.       Для чего Бестужеву солнце нужно было в качестве дома — одному богу известно, ведь сам он этим самым солнцем и был. И пожалуй единственным для своей души пристанищем. — Студенты дарят периодически. — Ха, — прыснул Миша, — а я как дурак с книгой пришёл. — Как самый не дурак из всех студентов, которые у меня были, — улыбнулся Муравьёв, ставя чашки с дымящимся напитком на стол. — Книга, Мишель, лучший подарок. Вы сами мне это сказали.       В груди уже разжигалась мартеновская печь от этого мягкого «Мишель», но юноша предпочёл свалить всё это на обои. — Что за книга кстати? — спросил Сергей, откладывая очки на стол. — «Как закалялась сталь». — Прекрасная книга! — воскликнул тот, созерцая на солнечные зайчики закатывающейся за горизонт звезды, что невинно прыгали по лицу юноши, заставляя его морщить нос. — Так вы читали? — заметно погрустнев спросил Миша, отделавшись от надоедливых лучей. — Читал. Но с удовольствием перечитаю. — Из-за меня? — невпопад спросил Рюмин, отпивая глоток чая. — Из-за того, что книга хорошая, Мишель. Ну и из-за вас в какой-то степени тоже, — последовав примеру юноши, сказал Муравьёв. И снова тепло в груди, но уже другое. Не чай, точно, хотя Бестужев ровно так и считал. — А где вы учились французскому раньше, господин Бестужев-Рюмин? — подал голос Серёжа, изогнув одну бровь. — У маминой знакомой с восьми лет учился… — Это похвально, Мишель, очень. Ну и в чём же у вас проблемы? — спросил брюнет, сербая чай.       Миша никак не мог уловить тот момент, когда обращения к нему соскакивали с привычно-холодного, насмешливого «господин Бестужев-Рюмин» на «Мишель», и такая неосведомлённость ему нравилась. Он будто играл в игру с собственным воображением, не задумываясь даже какие идеи оно ему подкидывает, ведь в играх принято опираться на интуицию и риск. Если это, конечно, не шахматы. Нет, это, сто процентов, не шахматы. Вероятнее всего — покер.

***

— Вы все записали, господин Бестужев-Рюмин? — откладывая книгу на столешницу, спросил Сергей. — Всё, — выдохнул Миша, откидываясь на спинку стула. ‐ Даже почти всё понял. — Это похвально! — хлопнул в ладоши тот, лучезарно улыбаясь. — Сергей Иваныч, а я вот спросить всё хотел… Вы один живете?       Сережа не то, чтобы вопросом был сильно ошарашен, ведь от Бестужева подобного он ожидал, но и прощать подобное неуважение не собирался. — Это моветон, господин Бестужев-Рюмин, задавать такие вопросы, — сложив руки на груди произнёс тот. — И все-таки мне интересно, — разгладив складки на рубашке, вторил ему Миша, — А ежели мне интересно, я что, не могу спросить? — Не можете. Это неуважение. — Да с чего вы взяли, Сергей Иваныч? — вопрошал тот, невинно улыбаясь, — Я ведь не сказал вам, что вас не уважаю, я наоборот. Вы мне небезразличны — вот я и спрашиваю. — Да как минимум с того, что я Сергей Иванович, а не «Иваныч», Мишель. — брюнет предпочитал отвечать сразу на все вопросы и в точном порядке, — А как максимум, существует такая вещь, как этикет, и он может показать уважение к человеку или его отсутствие. — А если я не знаю этикета? Это я что, заведомо всех не уважаю что ли, получается? — Ой, Мишель… — жалобно протянул преподаватель, — Вы неисправимы. — Сочту за комплимент, Сергей Иваныч. И всё-таки… — Нет, я живу не один, — ответил он, опередив Бестужева.       Миша сам особо и не понимал, для чего это спрашивал, но как только услышал ответ — задумался. Какие-то эмоции это в нем будоражило, осталось только, наконец, отыскать какие.       Решив вести бой до самого конца, он снова призадумался и, сминая в руках конец скатерти, с вензелями и редкими коричневыми пятнами от кофе, ломаным от волнения голосом спросил: — А с кем? Брови Сережи поползли вверх. — Ну это уже чересчур, знаете ли… — Ну не хотите отвечать — не надо, вы ж не партизан всё-таки, — оборвал уже начатую гневную тираду Миша, поднимаясь со стула. — Вам нужно было просто задать вопрос, так ведь? — Не знаю. — Зачем тогда спрашивали? — не унимался Сергей. — Интересно. — С каких пор вас интересует с кем живут ваши преподаватели? — Вы первый мой преподаватель, подобная информация о котором меня интересует, — пожал плечами Миша, отбирая кружку у Апостола и принялся её намывать.       В чужой раковине. В чужой квартире. Чужие кружки.       Но было несколько наплевать, потому что Миша впервые за долгое время почувствовал что-то родное и это явно было этим местом. Вероятно, всё это из-за обоев… — Вы воевали, Миша? — неожиданно спросил Муравьёв, заставляя Рюмина вздрогнуть и нахмуриться. — Да, — односложно ответил он, вытирая кружку первым попавшимся полотенцем. — А… — Не хочу говорить об этом, если честно, — снова оборвал Бестужев преподавателя на полуслове, — С вами. — Отчего? — Грустить не хочется, — признался тот, оборачиваясь на брюнета. — Мне рядом с вами тоже, — ответил он, не задумываясь.       В следующий миг накаляющую атмосферу тишину пронзил скрежет ключа в замочной скважине, заставляя обоих резко повернуть головы в сторону коридора. Кто-то чертыхнулся в прихожей, а затем послышалось короткое «Сереж, я дома». Мужским голосом.       Муравьёв сглотнул и, бросив на Мишу короткий взгляд, направился к источнику звука.       Рюмин почему-то решил, что направиться за ним будет неправильно. Моветон. — Это ещё кто?! — донёсся растерянный вопль Сергея до Миши, стоявшего, облокотившись на столешницу. — Это Кузя. Он будет жить с нами, — вкрадчиво произнёс второй голос, явно принадлежавший подростку. — Что происходит вообще? — чертыхнулся себе под нос Бестужев, решив направиться в сторону коридора, но вовремя себя одёрнул.       Подслушивать, вроде как, неуважительно. — Кузя не может жить с нами, Поля… — выдохнул Муравьёв как-то расстроенно. — Может. Законами Советского Союза не запрещено, а значит может. Возражения не принимаются, я пошёл его кормить, — парировал тот, вгоняя Мишеля в еще большую растерянность своей уверенностью.       Послышались тихие шаги, а затем в кухне появился молодой парниша, лет семнадцати, с зачёсанными назад волосами, в чёрных брюках, чёрной рубашке и с черным котёнком в руках.       Нетрудно было догадаться кто из них Поля, а кто Кузя. — Ой… — протянул он, наткнувшись на Мишеля, — Здрасте… Не знал, что у нас гости. — Я не предупредил тебя, потому что думал, что мы с господином Бестужевым-Рюминым закончим раньше, — показался из дверного проёма Серёжа, всем своим видом перед Мишей извиняясь, — А мы задержались. — Бывает, — коротко ответил Поля, оглядев блондина с головы до ног, а затем протянул руку в приветственном жесте и произнёс: — Ипполит, очень приятно. — Мишель, — ответил тому Бестужев, пожимая протянутую руку, — Взаимно.       Серёжа поглазев на сей перформанс секунд с десять, решил, что воспитательные беседы в присутствии студентов проводить — чересчур, и Мишу решил выпроваживать.       Хотя тому, может быть, самому воспитательная беседа с Сережей нужна была. Может, даже больше чем Ипполиту.       Ненавязчивым жестом указав Бестужеву в сторону коридора, он сверкнул ясными голубыми глазами из-под очков и понадеялся на понимание последнего. К счастью, сейчас Миша понял.       Схватив со стола тетрадь, он бережно запихнул её в сумку и перекинув через плечо пиджак, направился в сторону выхода. Там, быстро обулся под пристальным взглядом Муравьёва-Апостола, и помявшись, тихо произнёс: — Когда мне… Ну, в следующий раз прийти? — Послезавтра, лучше пораньше, — методично отметил Сергей, оглянувшись в сторону кухни, где Ипполит, сидя за столом, вертел в руках свёрток с книгой. — Хорошо, спасибо, — улыбнулся Миша, — До свидания! — До свидания, Мишель.       И только когда за юношей захлопнулась дверь, он почему то снова начал задумываться отчего он то Мишель, то господин Бестужев-Рюмин. И то, и то приятно, но как-то по-разному… — Может, это от человека произносящего зависит? — подумал он, прикурив у подъезда папиросу.       В окне Муравьёвской кухни до сих пор горел тусклый жёлтый свет. Поля гладил лежащего на собственных коленях котёнка и пристально смотрел на свёрток, но открыть его не решался. Не его же. — А что это? — указав пальцем на книгу, спросил он. — Книга, — пожав плечами ответил Сергей, опуская на пол блюдце с молоком. Кузя резко спрыгнул с коленей юноши и засеменил к ёмкости. — А чья она? — не унимался Ипполит, взяв книгу в руки. — Теперь моя. — Подарок? — Да. — Странно, обычно тебе дарят чай и конфеты… — А это чтобы ты всё один не съел, — щелкая брата по носу, съязвил Серёжа. — Ой, да ладно тебе… — ответил тот, вставая со стула, на котором десятком минут ранее сидел Миша. — Есть что пожевать?

***

      Миша снова наслаждался сигаретным дымом, будто свежим воздухом. Отвык уже, вероятно, от того. А запах сигарет напоминал запах пороха. Жаль, что от воспоминаний подобных избавиться ну никак нельзя.       А может, уже и не хочется.