Я видел твое сердце, и оно — мое

Золото и зелень. Сначала это золото и зелень, и терпкий дымок приключения, и соленый налет опасности. И кровь из расщепа. И только потом — боль. Это плохо. Золото и зелень, и у Гарри в кармане глаз Грюма, а у Гермионы в кармане кусок души Сами-Знаете-Кого, а палатка спижжена у этого, как его… Перкинса вроде. Позаимствована, при Гермионе нужно говорить позаимствована. При Гермионе много чего лучше вообще не говорить. Рон торопливо перебирает в голове вещи, о которых никому никогда лучше не говорить, закрывает глаза, прикидываясь спящим. Чертовски устал на самом-то деле. Министерство, дементоры, аппарация. Устал быть рядом с Гарри, давно уже. Но тут ничего не поделаешь, они друзья, да, друзья. И хоркрукс не открывается. Золото и зелень хороши в малых дозах. Гарри и Гермиона тоже. Они все время рядом. Нет, не с Роном, друг с другом. Почему-то раньше это было не так заметно, может, виноват хоркрукс, думает Рон, чертов медальон, чем бы его расколотить. Может, он сам был слепцом и глупцом и прозрел тут, среди золота и зелени, на голодный желудок. Может, и правда им надо в Албанию. Рон не хочет ни в Албанию, ни в Хогвартс, ни в сиротский приют. Он хочет объяснить Гарри, что они, все трое, никому ничего не должны. Вот просто не должны, и все. Они всего лишь подростки. Им всего лишь не повезло. Да черт возьми, Гарри, неужели ты не видишь, что не в наших силах повлиять на исход войны, ничего мы не найдем, с Сам-Знаешь-Кем не справились великие волшебники, а ты кто, Гарри? Мальчик, который выжил благодаря мамочкиной любви? Так за тебя больше никто под Аваду не бросится, ну разве что я, если не буду как раз тогда зол на тебя за очередную бессмысленную идею. Рон в самом деле готов отдать за Гарри жизнь, но золото и зелень ему не нравятся. А сырые расщелины, и лиловые болота, и усеянные галькой пещеры, и полусгнившая листва — еще меньше. Он хочет домой, уснуть в своей постели. Он хочет знать, что с семьей все хорошо. Хочет, чтобы Гарри не трогал шрам и не морщился, и ему не было бы больно. Хочет обнять его за плечи и сказать что-нибудь бессмысленно-веселое, но присутствие Гермионы как Силенцио. Раздражает. Они переругиваются шепотом за спиной Гарри — чтобы не расстраивать его, как ты не понимаешь, Рон? — будто Гарри не расстроится, глядя на их перешептывания. Рону нравится говорить ему что-нибудь едкое в лицо. Обращать на себя внимание. Медальон тут совершенно ни при чем. Туманы и дождь. Слово за слово, они поругались всерьез, и Рон получает от этого удовольствие, такое же, как от сдирания корочек с поджившего наконец плеча. Но позволяет загнать себя в угол, забыв о главном правиле шахматиста, и ничего не остается, кроме как действительно уйти. Он не удивлен тому, что Гермиона осталась. Он уверен, что лучшие друзья переспят в первый же вечер, избавившись от балласта. Дрочить на светлый образ разъяренного, взъерошенного, ненавидящего его Гарри прекрасное развлечение. Вряд ли он дождется от Гарри более страстного, более яркого отклика. Ну хоть так. Впрочем, за голосом из делюминатора — голосом Гарри — он идет как привязанный. Оказывается, идти куда проще, чем оставаться не месте. Двигаясь, он становится ближе к Гарри, а дроча на него — как-то не очень. Ну и ладно, думает Рон, шарясь по полянам и холмам в поисках невидимой палатки, ну и пусть они там трахаются, посижу на пороге, подожду, пока кончат, они же кончат когда-нибудь. А потом скажу, что вернулся, вот крику-то будет. Вместо порога приходится сидеть на берегу и ждать, пока Гарри вынырнет, а потом на бегу осознавать, что тот не вынырнет и что делать, если он ждал слишком долго. Сначала становится страшно холодно, потом страшно жарко, будто попал не в прорубь, а в печь, а потом никак. Гарри тяжелый, меч тоже, а хоркрукс вообще неподъемный, и тащить все это... Одежда напиталась водой, тянет вниз. Рон уже решает, что сдохнет. Не худший вариант, скажем честно, вместе с Гарри, да еще и с мечом в руках, рыцарь, да и только. Рыцарь, нахуй. Почему-то дома стыд атрофировался — или просто остался в лесу, а сейчас догнал и кое-как согревает. За мелодраматичное появление стыдно вдвойне. Вариант с порогом был лучше. Гони меня уже, говорит Рон, ни на что ни надеясь. И он прав. Гарри тащит его рубить хоркрукс, настаивая, что это его дело, его право и что-то еще. Нет, ради Гарри Рон готов, он и таскал медальон ради Гарри, хотя удовольствие было то еще. Но такой подлости как сеанс психоанализа, он от хоркрукса не ожидал. Твое сердце мое, заявляет кусок души и дальше несет такое, что хоть уши затыкай, если бы не меч в руке. Это как стриптиз. Стриптиз богатого Ронова внутреннего мира, чтоб его… Со всеми голодными взглядами, ссорами с Гермионой, шуточками братьев и снами о Гарри. В куче все выглядит так, будто он сохнет по Гарри, а он не сохнет. Заткнись, говорит Рон хоркруксу, и я все объясню, Гарри, и снова заткнись голосу в голове, который упорно соглашается с медальоном насчет того, что Гарри все это нафиг не надо. И когда концентрация шума в голове достигает предела, Рон просто ставит точку в беседе, расхерачивая чертов медальон. Дальше надо херачить кого-нибудь еще, себя или Гарри, в общем, чтобы не слышать, что будет, но сил хватает только устоять на коленях и не расквасить нос об валун. Молодец, Рон. Гарри кладет руку на плечо. Рон жалеет, что не утопился. Одни проблемы с этими хоркруксами. Он хочет сказать это, но Гарри уже говорит. Мы почти не разговаривали без тебя, а Гермиона, она же как сестра, ну серьезно, Рон, неужели ты в самом деле думал, я думал, ты знаешь. А ты как брат, да, тянет кто-то Рона за язык. Впрочем, после стриптиза терять уже нечего. Зубы клацают, с куртки течет вода. Я видел твое сердце, говорит Гарри, и оно мое. Ну вот, думает Рон, вот теперь и его придется мечом, господи, мне все-таки не следовало возвращаться, знал же, что Тот-Кого… завладеет кем-нибудь из нас. Но почему Гарри, вот вопрос, лучше бы выбрал меня, и взять легче, и убить проще. Извини — улыбка у Гарри та самая, дурацкая, из-за которой Рон всегда начинал язвить и нести всякий бред, извини, я глупо пошутил, ну знаешь, от облегчения, что ты покончил с ним и что ты здесь. Как будто Гарри важно, что он здесь. Гарри обнимает его, отжимая воду из куртки, и вот теперь Рон не знает, как это понимать и что он должен делать. С хоркруксом он расправился, но облегчения не чувствует, все даже хуже. И Гарри пытается отстраниться, и тогда Рон все же целует его, успокаивая себя тем, что велика важность, аппарировать домой никогда не поздно. Губы почти не чувствуются, все же зима, и оба только что ныряли в чертовски холодное озеро. В следующий раз будет лучше, говорит Гарри чуть ли не на парселтанге, Рон еле понимает его — какой еще следующий раз? Но все равно жарко. Это же Гарри, он не будет говорить просто так. И еще в палатке Гермиона, и встречу с ней предстоит пережить, но Гарри же видел его сердце, все получится.