Давно не виделись...

      Я положил журнал на столик и потянулся за телефоном. Шнайдер? Сколько зим, сколько лет? Наконец про меня вспомнил? А то всё семья да семья. Да, мальчишек надо воспитывать, но по себе скажу, что дело это неблагодарное. А много отдыхать ещё никому на пользу не шло. От меня тогда что он хочет? Последние творения нашего фотографа лайкнул и решил позвонить?       А с Кохом я вчера час трепался. Повздыхали, подрочили на фоточки, скажем так.       — Hi, дорогой. Узнал?       — Hi. Шаня, лёгок ты на помине. Только на днях с Рихой пообщались и про тебя вспомнили.       Что Рихард мне полчаса жаловался, что от репетиции ты сам опять отказался, сославшись на семейные дела, и что без Тилля нам в студии делать нечего, а тот только через неделю заедет, тебе знать пока необязательно.       — Значит так? И что тебе наплёл наш взбалмошный Риха?       — Что ты от репетиции в очередной раз отмазался, всё свалив на него и Тилля, что он может ещё наплести?       — Ничего значит нового: Тиллем может прикрываться только он. Пауль, ты сейчас чем занимаешься? Дома?       — А где мне ещё быть? Недавно в Швангау съездил. Заодно по баварским горам и озёрам прогулялся, друг мой там живёт. Так вернулся уже давно. Как здоровье, кстати?       — Да всё в порядке. Давай пива попьём? Давно же не виделись. — вздыхает Шнай. — Заодно поговорим о том о сём. Общаться всегда полезно. Тем более мои тоже в гостях, Ульрика на пижамную вечеринку уехала: и бабам развлечение, и мелкие среди детей побудут.       Так. Придётся соглашаться. Если Шнай слишком рвётся  пообщаться со мной, что-то неладно в датском королевстве? Невольно вспоминаю лето-2019. Шнай мне тогда очень помог расслабиться. Да и я ему. По всем канонам психологической мысли.       — И куда ты приглашаешь? — спрашиваю. Хотя вариантов практически нет, кроме одного. Не гулять же по парку в масках на расстоянии метра друг от друга. А во всяких открывшихся питейных заведениях напряжение всё равно витает в воздухе.       — Поспокойней хочу. Можем в студию заехать, там тихо. И пиво ребята прошлый раз забросили, закупаться не надо.       — Тихо? Ты точно за Рихой соскучился, а не за мной. Он тоже туда собирался на днях.       — Мне ничего не сказал. Да и никуда он не поедет, пока Тилль не появится, сам не знаешь, что ли? Рихард всегда так: то начинает всех обзванивать и орать, что скоро совсем играть разучимся и забудем, что написали, а когда до конкретики доходит, тысячи причин найдёт, чтоб Тилля дождаться.       — Опять Риха за него прячется? — усмехаюсь.       — Любит он его. А Тилль всё никак не угомонится.       — А тебя домой потом пустят? В город же за вирусом поедем без присмотра. Или в домашней студии под барабанами потом отсиживаться будешь? — спрашиваю.       Я-то семье уже надоел: жена с дочкой в деревню к друзьям на пару дней сбежали, сын в своём музыкальном подвале сутками с другом сидят: всё пишут, пишут, пишут, хорошо ещё, что моё терпение безгранично.       Но программа у меня на такие «выходные» была несколько другой: сходить наконец попить кофе с Рихардом и Кохом, который всё время рвётся пообсуждать свои авторские наработки, позвонить Олли и съездить с ним в студию, проветриться и поработать над парой наших осенних записей. Но раз объявился ты, то пожалуй остальные задумки отложим.       — Водить машину я ещё не разучился. В такси не полезу. — ворчит трубка.       Машину, говоришь? А пиво? Ну-ну. Я точно за руль не собираюсь. Но раз ты так настроен…       — Подъезжай, там и определимся. — сворачиваю я разговор. Но прокатиться на самом деле захотелось, тем более, что сидение дома расслабляет: даже иногда переодеваться лень было. Ищу свои любимые черные штаны и майку: главное удобство, а покрасоваться я всегда успею.       Машина сигналит на улице. Шнай открывает мне дверь, стягивает маску с носа, перегибается и мажет губами по моей щеке. Да, побрился я, надушился, как гимназистка перед свиданием. Надоело колючим ходить. Оценишь? Я-то тебя уже оценил: привычная серая майка, волосы затянуты в хвост, который так напоминает Тиллеву любимую причёску когда они мешают ему на сцене. Интересненько.       — Паульхен, только сейчас понял, как я давно тебя не видел… Поехали.       Целомудренно целую Шная сам. Он ищет в бардачке салфетки, протирает руль и торпеду. Ехать тут недалеко.       Пока Шнай ставит машину на парковку, открываю замок.       Зашли в студию. Знакомый запах пыли, ещё чего-то странного, витающего в воздухе. Легкий запах табака? Кто-то недавно заезжал? Шнай тоже недовольно шмыгает носом, потом чихает.       — Ты чего в клининг не позвонил? Пропылесосили хотя бы.       — Ты откуда такие модные слова знаешь? У нас для этого менеджеры-персонал. И вломить им неплохо бы: карантины карантинами, но зарплату мы им тогда за что платим? Могли б и подсуетиться. Дезинфекция превыше всего. Пошли руки мыть. — усмехаюсь я.       Хотя активно намываться я не собирался. Где-то тут валялся презент Бенеске, нашего знакомого биолога. Только найти флакон ещё надо.       Маркито тогда, послушав про моих паникующих женщин, ласково обматерил меня по телефону, сказал, чтоб я сильно не заморачивался и принёс свой состав.       Вина с Марком мы выпили у меня дома, поболтали за жизнь, о его биологических примочках, жуках, масках и мумиях. А антисептик оставили в машине, пригодится. Потом я его в студию принёс. Им и протрёмся.       — Бенеске свой рецепт рекламировал: вода, лимонная кислота, изопропиловый спиртик. Вот и готов антисептик: лей не хочу. А ты в душ собрался.       — Помню такого. Это ты с ним в кино ходишь и судебную медицину стал изучать. Вот скажи, зачем она тебе понадобилась? Только про «как правильно убить жену» мне не пизди, я тебе не журнашлюха. Или подвалы изучаете с Маркито после пьянки?       — Познавательные лекции были, дорогой. Никогда не знаешь, где и как столкнёшься с такой медициной. Это тоже для дезинфекции, мозгов. А по подвалам Маркито с Тиллем лазит и хвастается ему своими историческими и современными костями да заспиртованными младенцами в банках.       — Про эту Синюю Бороду вообще молчи. Я и так с ним почти поругался.       Приехали. О причине я догадываюсь, но это уже становится не смешно. Тилль же развратит нашего невинного мальчика.       — Шаня, не дури. А то подумаю, что ты Тилля ревнуешь на старости лет.       — Вот кто бы мне это говорил. А то я про ваши ля-ля-ля-муры не знаю.       Не понял. Интересно, хоть бы раз кто обо мне подумал, мне-то каково? То, что я живу с семьёй, ещё ни о чём не говорит.       — Шаня, я тебя не узнаю. Ты-то чего на Тилля взъелся?       — Да я-то ничего…       Идём на кухню, Шнай вытаскивает из холодильника бутылку, открывает по пути и пьёт, глядя на льщуюся воду из крана, под которой я мою руки. Потом притягивает меня к себе.       — Пауль, мы же даже не поздоровались по-человечески… А я скучал…       Твою мать. Я тоже скучал. Но может обойдёмся без идиотских прелюдий и трёпа? Шнай тянется ко мне, точно поняв, о чём я думаю, и накрывает мои губы своими.       Отвечаю на поцелуй. Мы крепко, уже не сдерживаясь, сосёмся, и мне так хорошо, что на пару мгновений почти теряю контроль и сразу хочу большего… Но кто тебя знает, может ты снова решил сыграть в верного семьянина. И причины серьёзные имеются.       Не мелкие, потерпим. А то как в дурном сериале получается: с порога набрасываться друг на друга, падая на потёртый наш студийный ковёр? Костлявые задницы отобьём.       Неохотно отрываюсь от твоих губ. Ты тоже побрился. Впрочем, сделаю вид, что не заметил.       Шнай понимающе отодвигается и снова тащит бутылку с пивом к себе поближе, а я ищу в кухонном шкафу орешки там, чипсы, попутно отмечая, что запасы после чьего-то набега уменьшились.       Наблюдаю, с какой жадностью Шаня снова отпивает. Сушнячок? Что-то Шнай последнее время часто стал к стакану прикладываться. Жизнь семейная доконала?       Проверяю свои гитары. Никто не трогал. Уже хорошо. Включаю радио для фона. Заскрипел под нашими многострадальными телами кожаный, многое повидавший наш диван, пиво поближе, пепельницу? Вряд ли мне курить захочется. Хотя кто его знает, моего любимого друга, что он мне сейчас выдаст. Плед, мать бы его так, подальше бы убрать, чтоб мне глаза не мозолил.       — Что тут за визитёры были? — риторически всплескиваю руками.       Шнай с умным видом оглядывается по сторонам.       — Да всё на местах. Что тебе не так?       Ну перегнул я слегка. Но скомканному пледу место в шкафу, кофеварка в угол задвинута, сигареты одиноко валяются на окне, пачка салфеток с антисептиком там же. Больше следов преступления нет. Хотя ошибся я: черная маска с надписью тоже валяется на окне. Fuck corona, значит? Не понял. Что не позвонили-то? Хотя нечего тут понимать…  Рихард свистел, что ему пару записей тут надо проверить. А Тиллю у Рихи всегда рады, но просто побыть вдвоём их иногда тянет сюда.       — С трех раз догадаешься?       Шнай отмахивается от меня бутылкой.       — Тебе лишь бы шутить. Твоё здоровье. Или мы зря на пиве остановились, лучше винца, или ты коктейль смешал бы?       Э, мы так не договаривались. Опять ты меня в бармена превращаешь?       — А что не водки тогда? Тиллев и наш мерч здесь в избытке. Не хочу, я сам давно пиво не пил в хорошей компании.       Шнай смеётся, грызя очередной орех.       — Надо тоже на фесты ходить, а ты всё время где-то отсиживаешься. Чем занимался до карантина? А то я только про Тилля в основном от всех новости слушал.       — С Олли успели на сёрфинг съездить. Сам же знаешь: горячий песок, крутые волны… Идеи новые отработали, осталось с вами всеми обсудить. Релакс, в общем, пошёл на пользу. — отвечаю и делаю глоток…       Адреналин и бодрящий кайф, когда справляешься с новой волной, которая так мечтает утянуть тебя вниз. Доска, обычно такая лёгкая, но ставшая тяжёлой и неудобной, когда вытаскиваешь её на берег. Дружеское ржание, когда пытаешься вылезти из прилипшего гидрокостюма. Руки, помогающие, но тискающие тебя, где надо, и где не надо. А ещё лучше — пустынный пляж, где ни с кем не надо считаться и плаваешь голышом. Запекшиеся от соли и солнца губы, собирающие все капельки воды на прохладном теле, слегка задевают набухшие соски, спускаются ниже… Жадные, крепкие поцелуи, на следы от которых плевать. Музыка во время «сиесты», сладенькое кейптаунское вино «от Наполеона», снова океан, волшебство утомлённого заката…  Блять, не совсем вовремя я об этом вспомнил.       А у Шная слегка темнеют глаза, не успевшие спрятать эту грусть от меня.       — Опять? Горячий песок, говоришь? Или губы?       — Шнай. Я же тебя к Ульрике не ревную. — откликаюсь и отпиваю своё пиво.       — Так ты ж не с Ариэлой ездил.       Пиво неплохое, наш же мерч как-никак. Зря я, конечно, про африканское вино вспомнил. Пьётся оно тягуче и мягко, сочетается с кофейком и романтическими бреднями. И милое дело потом треснуть по струнам со всей дури, чтобы ощутить контраст между лиричными балладами и жесткостью наших аккордов. И расслабленная нирвана, когда лежишь ничком, ещё кусая подушку, а волосатая сильная лапа нежно гладит тебя по спине…       Пиво кончилось, блин, беру другую бутылку.       — Ариэла тогда в Лос-Анджелес умотала поработать, не тащить же мне её с собой на аркане? Вот и сгоняли с Олли. Ты же сам с Ульрикой то во французских морях купаешься, то в Альпах на сноуборде гоняешь, на Октоберфесте да киношном Берлинале бухаешь с австрийскими гонщиками и своими дружками. И это ты называешь скучной жизнью?       — Я и не говорил, что скучной, пацаны мои скучать не дадут. В походы ходили по горам, плавать их учил, как на лыжах и борде первые шажки делать, к барабанам моим подбираются. Сам же знаешь, какое это счастье — видеть блеск и азарт в детских глазах. И малыша вот решили завести. Просто иногда тоска берёт и по душевным старым временам.       — Которую ты запиваешь? Шнай, заебал, опять у тебя мильён терзаний. От Рихи заразился? Какого черта ты так много пьёшь?       — Много? Я бы так не сказал. На Тилля вон посмотри.       — Тиллю простительно. А ты вроде с популярным психологом живёшь. Что у вас там творится? Звезда соцсетей ты наша: как праздник так несчастный пьяный Шаня в обнимку со стаей товарищей. Или на тебя изоляция так подействовала? Ульрику ты же любишь.       — Я её люблю, очень люблю. Но всё сложней до нее дотянуться. Она хочет казаться успешной деловой женщиной и матерью, хочет развлечений, а я от торжественности момента иногда устаю. А свалить на поддатое состояние много чего можно.       Эх, родной, как же это знакомо… Но спиртное тут не поможет.       — И потому ты решил нажраться теперь со мной?       — С тобой я много пить не собирался. Так, для удовольствия. — усмехается Шнай, — Тем более, что меня никто так не понимает, как ты.       — Я не магистр от психологии, и не философ. Шнай, не умничай, у тебя ещё всё впереди. И парни подрастут, и малыш родится…       — А ты не хочешь ещё маленького? Я дочку хочу.       Говорят, что если с головой погрузиться в семью и быт, то это отупляет. Кроме чем как последствиями самоизоляции, я это оправдать не могу. Хотя ты всегда нёс, что тебе в голову взбредёт, а только потом думал. Если Ульрика ещё молодая баба, то Ариэла давно обозначила, что детей нам вполне достаточно. Я и не спорил: два вредных подростка в семье и моя любимая малышка Лили никогда не страдали от отсутствия нашего внимания.       — У меня как бы дочка уже есть.       — Продюсером ты у нас стал своего молодого поколения. Просмотров Lovefool вон сколько у твоего сына на Спотифае и Ютубе. Молодцы. Даже я послушал этот ремикс, вспомнил, как медляк танцевал под оригинал. Правда, девушку забыл. — оправдываешься ты.       — Один раз послушал? Спасибо и на этом.       — Это когда я такую электронику любил? Мне б чего поспокойней. А Эмиль же у тебя на рекламщика учился, дочь хореографии. Это ж замечательно: никого со стороны приглашать в проекты не надо.       Замечательно, значит? Снять-то сняли мои детки пару клипов. А похвастаться стыдно.       — Не заметил, что они с Пьером нас ненароком копируют?       Ты зачем бередишь мне душу, родной? Что я тебе расскажу? Пока твои не подрастут и не начнут чудить, ты же ничего не поймёшь.       Когда я увидел рекламный ролик моих молодых клипмейкеров — схватился за голову, за ремень-то уже поздно. Одно дело, когда у херра Тилльхена сердечный приступ от задницы стриптизёрши в сетчатых колготках, тут вместо валокордина Рихе упаковку подари, и вопрос решён. Но когда мой сыночек в качестве рекламного бэкстейджа своего очередного ремикса выставил целлюлитную женскую жопу в нейлоне под нос охуевшему от этого зрелища своему любимому другу и партнёру… Слушать дикое ржание Рихарда и Тилля было неуютно. Рихард ещё не так изгалялся, его Кира тоже не подарок, но Тилль полчаса ржал как мудак и уверял меня, что я перестал разбираться в потребностях современной молодёжи, уж он-то в этом уверен, с его-то опытом.       Этим обалдуям всегда нравилось общаться с Тиллем. Наслушались они его рассказов про охоту, природу и моря-океаны. Так потом раздобыли рыдван эпохи девяностых и носились в чулках с дырками для глаз, вокруг машины по полянке, а потом по ступенькам своего подвала, зайчики-террористы херовы. Осталось снять со стенки музейное тиллево ружьё или мой автомат и их подстрелить.       На вопрос о смысловом контексте данного видео детишки мне ответили, что я ничего не понимаю, и невозможность съездить на море и побегать там, как раз символизируется тайной бытия, скрытой масками. Бегущие по волнам от гриппа, который надует летним ветром, блять. От себя никуда не убежишь.       Шнай непонимающе на меня смотрит. Показываю ему последние фотки Эмиля и Пьера, на фоне кораблей, «размер не имеет значения», и бритва у моего сына как бы сломалась. А очки, шляпки и цепочки дома лучше не искать, сразу покупать новые. Уже не первый акцент Эмиля на моём с ним сходстве.       — Я как-то пропустил их посты, только клипы посмотрел. Давно хотел спросить, парни просто друзья?       — Давние друзья. Как мы с тобой. — отвечаю и задумываюсь, что же я имел в виду. Девушки у моего сына иногда бывают, набегами. У нас это семейное: Эмиль своего не упустит и от удовольствия не откажется. Но Пьеро и Эмиль проводят вместе слишком много времени, чтоб я не замечал, что близки они не только духовно-музыкально, но и ебутся тоже. На своём белом студийном диване, так похожем на этот.       — А жениться Эмиль не собирается? — спрашиваешь ты.       — Пусть сначала на жён заработают.       — Можно подумать, ты их отпустишь в свободное плавание.       — Уже отпустил. — бросаю в рот очередной орех.       Бюджет у Twocolors* был ограничен заранее, да и не собирался я вмешиваться в «творческий процесс». Тем более, что ремикс на наше Radio им особо не помог. А когда мне показали макет клипа, где снялись мои сын и дочь, уже поздно было что-то менять. Ещё хорошо, что культовую песенку эпохи конца 90-х Lovefool ума хватило выбрать для ремикса. Вот и успех. А решив показать дурацкую любовь, они в итоге выдали дурацкую картинку. Пришлось слушать оправдания: «Папа, мы же должны идти в ногу с толерантным временем, а сейчас наши пляшущие мулатки, цепи и радужная любовь актуальны и уместны в клубах. Зато сэкономили». И не знать, что на это ответить без мата. Что толпа прыгающих малолеток банальна и безыдейна, несмотря на знойных мулатиков и шарящие розовые ручки по щуплым женским бёдрам. Что у нормального мужика возникает желание намотать на руку эту цепь на нежной девичьей шейке, силой заставив юную малышку стать на колени и взять у него в рот, обломав её «эротичный» танец. Да, просмотров сейчас много, но поп-аудитория забывчива, если следующую песню проебать.       Что к тридцати годам пора бы уже и определиться, что вам ближе — телячьи нежности или трешак, а смикшировать это способны только ваши «консультанты», и то в основном за сценой.       Ладно я, включив ночью ноутбук в моей студии, когда уже все домашние спят и не реагируют на мои «творческие потуги», до рези в глазах внимательно пересматривал последние клипы проектов моего дорогого согруппника. Тилль меня не удивил. И его мнение про отношения мужчины и женщины тем более не удивило. Эпоха потреблядства во всей красе, что материально, что чувственно. А Тилль всегда был честен со своими бабами, что и как он им может дать — имитацию чувств. Herzeleid — извините, о чём вы? Она останется с теми, кто её написал.       Но оказалось, что то же самое делал мой собственный сын, который после просмотров клипов Тилля и Тill the end пошел и напился с херром Рихардхеном до состояния нестояния. Рихина дочурка добавила коктейлей в огонь, разбавив вечерок своим диджейским сетом, да так, что Пьер Эмиля потом три дня минералкой отпаивал. Мне проболталась Лили, и то случайно, что они пересматривали с мальчиками, и чем вдохновились мои детки, особенно цепью с ошейником.       — Лучше давай признавайся, родной, что вы там с Тиллем не поделили? — отпиваю пиво, а то что-то и у меня во рту пересохло.       — Тебе самому его сольник нравится? — вопрошает Шаня, нервно постукивая пальцами по столу.       — Нет. Но я уважаю его выбор.       Да передумано и обсуждено это уже сто раз. И да, и нет. Всё так, как и должно быть у нашего озабоченного Тилльхена. Это не Рихин слезливый «Эмигрейт».       — И особенно ты зауважал его за последние клипы и видео-ремикс перед Deutschland? — морщится Шнай.       — А в чём проблема? Это Рихарду с ним разбираться надо, а не нам с тобой. Ты-то зачем демонстративно шарахаешься от Тилля, а? Ты с ним на одной сцене играть уже не собираешься?       Вот что ты хотел от меня услышать? Соцсети я не жалую, менеджеров послал на хер, но инстаграм иногда просматриваю: стиль жизни сегодняшнего дня как-никак, а обрастать мхом я не хочу. И про твою «инста-менеджера» знаю. Правда, сама она от Тилля отписаться забыла. Лайки, подписки всякие там, да и рекламой себя красивой жена твоя не гнушается. Вы что, совсем поиздержались? Меня тоже мировой финансовый кризис мало порадовал, но не настолько же.       — Пауль, я об этом не думал. Отписался в инсте да и всё. Тем более, что Тилль тоже не сам ведёт свои соцсети.       Только вчера Кох рассказывал про ваши инста-переписки… Металлическое здоровье — это хорошо. Вот только металл иногда подвергается всяким разным воздействиям извне. Интересно, я-то кто? Ржавчина, пачкающая руки или благородная патина на старинной бронзе? Ты вон даже на Тилля наезжаешь, чтоб не порочить своё честное бюргерское имя. Имидж морально устойчивого супруга ничто не должно нарушать.       —  А то, что это игрища детей школьного возраста, до тебя не дошло? Сейчас и на меня наедешь? — ехидно подмигиваю Шнаю и тянусь за орешками. Солёные. Ага, в самый раз. Попозже что-нибудь поосновательней закажем. Или прямо сейчас заказать? Я-то привык мало есть, а Шнай нервно грызёт уже который орех.       — Я жене верен, но ты — это совсем другое. Паульхен, сволочь, тебя я тоже люблю. К тебе Ульрика не ревнует, её только Тилль раздражает. Он, видите ли, всё пытается подавить свои детско-юношеские комплексы и не соответствует семейным ценностям.       — Эх, Шнай, это как посмотреть… Она же психологией у тебя занимается, а ты много лет знаешь близких Тилля. Всё устаканилось? Тогда можно и о себе подумать.       — И все извращенческие желания осуществить?       О боже. С каких пор ты превратился в ханжу?       Тилль позвонил мне, когда вышел из больницы, в которую загремел после своего тура. Обсудить перспективы, музыкально-финансовые и личные. И пробухали мы с ним всю ночь вдвоём здесь в студии. Без измученного Рихарда, и тем более без нервных всех вас. Просто пили.       И выслушал я откровений достаточно, где пьяных, а где и замаскированных под пьяный гон. «Ты когда успел забыть, Паульхен, что люди в первую очередь смакуют человеческие пороки, а на этом проще заработать. Кому нужны ваши романтические сопли и слёзы? Треш, грязь, секс и мокрое нижнее бёлье — это в первую очередь ценит обыватель, тебе ли не знать. Про бонусы поговорим потом, как и про то, куда мы все тратим деньги и для чего они нам нужны. Да, я ещё могу трахаться. Да, я ещё способен на творчество. Про то, зачем и как я делаю — своё мнение засуньте себе в жопу. Я так хочу».       Что я мог тебе сказать? Что твой второй сольник нельзя слушать без слёз? Обвинить Петера, паразитирующего на твоём таланте, еле-еле выдавшего пару оригинальных песен и почти под копирку омузыкалившего остальные?       Что заметил почти явно сквозящий твой подъёб нас всех в каждом твоём клипе, в которых слишком много стало мелких деталей, напоминающих о «Раммштайн»? Но я знаю ответ. «Ребята, вам лень было пойти мне навстречу, не захотели — и без вас обойдусь. А фанатам стоит напомнить кто я и что я. Теперь глядите и сами объясняйтесь с ними, почему это мой сольник, а не наш проект».       На мои слова, что все мы иногда зависим от разных обстоятельств, рассмеялся своим классическим смехом. «Вам всегда нравился мой чёрный юмор. Прошу любить и жаловать».       Только с Рихой у вас никогда не было тайн друг от друга, а идеи всегда были общими. Ты всего лишь развил темы — глубже, жестче, грязней. Не пожалев ни свой имидж умнейшего мужика, ни своего любимого. Трах — мимолётное удовольствие, бляди — контраст. А ты однолюб. Проникновенно смотрящий мне в глаза стеклянным взглядом, когда речь заходит о Рихарде: «Да, я его люблю, но это не обсуждается, тем более с тобой. Заебали вы с ним меня, с чего вы взяли, что я не знаю, что вы ебётесь раз в полгода? Он никогда не мог это от меня скрыть. Могу и я тебя выебать. Но оно тебе надо? Вы спутали еблю с любовью? Когда он обнимает меня, светится, и дрожит от желания в моих руках — это стоит всех блядей мира. Он это знает».       Мы не подростки, чтобы оправдываться. Сам знаешь, что потрахаться, чтоб снять напряжение, возбуждение от классно взятой мелодии иногда необходимо. И сладко. Но когда Рихард прикуривает потом у окна, уставившись вдаль, демонстративно выставив свой бэксайд, нимало не заботясь о том, как он возбуждающе выглядит, расслабленный и мягкий, весь влажный от стекающей по ногам спермы, лучше не смотреть ему в глаза: ту гнетущую тоску ни лаской ни матом не смоешь. Секс страшная сила. Но платишь за него не всегда звонкой монетой.       Все мы часто живём по этому принципу, и Риха, и Тилль, и я, что уж тут скрывать. В зависимости от степени удобства и выгоды. Как и тот, кто сейчас сидит напротив меня и пьёт пиво. И собирается очередную глупость сказать. Придётся его опередить.       — Шнай, а с памятью у тебя снова напряг? Не ожидал, что ты тот наш ремикс забыл. Слышал, что баварское пиво уменьшает риск атеросклероза? Хотя это я всегда любил Баварию.       — Мудак… Твои выходки забудешь, пожалуй.       — Я же старался. — подмигиваю тебе, вспоминая лето.       Снова надевать эти душные светящиеся мешки, чтобы идти танцевать. Рихе юность захотелось вспомнить и покрасоваться, Тиллю пива глотнуть надо и на Deutschland настроиться, а мы отдувайся. Но Рихе на Diamant хватает времени отдышаться и покурить, тоскливо поглядывая на Тилля. А нам поссать некогда.       Закончилась Heirate mich. Подразнил своего родного вокалиста, порисовался в столбе пара. Иду в подсобку, цепляю на ощупь танцмешок. Шнай, сукин сын, ты меня завёл сегодня до опизденения, выгнав в самый интересный момент из гримёрки на m&g, когда я хотел получить немного ласки. Когда осталась пара концертов от тура, хочется не проебать момент, когда можно побыть вместе без свидетелей. Даже сейчас.       Ты, отстегнув свою «подстилку», тихо материшься, когда она цепляется за угол, ищешь танцштаны и пьёшь воду. Влазишь наполовину в штаны с блестящими вставками, я делаю то же самое. Смотришь на меня голодными глазами. Грех удержаться и не подойти к тебе сзади. Обхватываю тебя и руки сами тянутся к заветному выпирающему бугорку, прикрытому твоей длинной безрукавкой. Ага, я не ошибся: стояк у тебя намечается. Глажу, потом сильно сжимаю твой член. Ты от неожиданности хватаешь воздух, чуть не двинув меня локтём.       — Пауль, ты ебанулся? Как я плясать со стояком буду?       —  Справишься. Хочу тебя… — продолжаю свои наглые ласки.       Как бы я ни капризничал, ты всегда был меня сильней. Вот и теперь разворачиваешь меня к себе лицом, ищешь мои губы, жестко впиваясь в них. Грим весь размажем? По хуй. Он и так уже почти растёкся от жары и пота.       И ко всему этому примешивается тот, давным давно забытый, мальчишеский азарт и похуизм, когда ты вот-вот будешь застигнут кем-то за чем-то непотребным, но от этого сами шалости ещё слаще. Жестко глажу через одежду твой член, сильно вжимаясь своим, и нам так хорошо, что ты не можешь удержаться и хрипло стонешь мне в губы, сцеловывая такой же мой стон. Я уже готов расстегнуть обе ширинки и удвоить усилия, но сквозь марево удовольствия краем уха слышу знакомое топанье.       Блять, и начальные аккорды рихиного шедевра уже пошли, на сцену пора. Поворачиваю голову. Тилль. И как много он успел увидеть? Он уже хлещет своё пиво из пластикового стакана, привалившись к косяку и ехидно мне подмигивая.       — Передохнули?       — Всё отлично, Тилльхен. — ухмыляюсь ему в ответ.       Хорошо что до сцены три метра. Шнай и я, матерясь, застегиваем костюмы, и выскакиваем, чудом успев встать в нашу шеренгу. Краем глаза замечаю, что у Шани воротник безрукавки торчит наперекосяк, но хоть штаны не наизнанку, и слава богу. Зато меня кроет от полученного, пусть и неполного, удовольствия. Пошутить можно. Краем глаза вижу невозмутимого Олли, который как всегда, молча всё понял. Танцуют все! От мысли о возможном продолжении вечерком слегка запутываюсь в движениях и ухмыляюсь надутому виду Шная.       Когда посмотрел концертное видео тура Тилля, которое мне скинули в Ватсапп ребята, где он трахает блядей перед Deutschland, только усмехнулся.       Сволочь! Ты всё знал. Чем мы занимаемся со Шнаем, что Риха безумно хочет не только диджеить, но и тебя. И знал, что наша несчастная страна вполне достойна такого видео после твоих слёз на берлинском стадионе.       А фанаты пусть решают теперь квест «монтаж — не монтаж», мы им об этом не скажем.       Ладно, надо еду заказать. А то Ульрика утром мужа не признает, а мне отдуваться. Да и напьётся он, а мне его пьяный бред ни к чему, да и свой бред тоже.       — Что заказывать? Вайссвурст, Братвурст с кренделем? Фламмкухен с лососем и сыром, если ты сосиски перестал есть? Или итальянскую пиццу, попроще, вегетарианскую там? Доставка в нашем ресторанчике через дорогу работает.       — Давай Фламмкухен, и без изысков. Я как-то на самом деле привык уже к домашней диете. — соглашается Шнай. А я набираю номер ресторана.       Курьер прибежал через полчаса. Доставка так и осталась бесконтактной, то есть до середины бетонной дорожки, ведущей к нашим дверям, хотя в пакет было засунуто наше фото для автографа. Пожалев Шная и заставив его расписаться на рекламной листовке тоже, заражаться отправился я, то есть засунуть конверт с фото и рекламой между железными прутьями забора и заметить благодарный блеск чёрных глаз, сияющих из-под чёрной маски курьера.       Ухожу на кухню за ножом, попутно брызгая на коробку и Шаню антисептиком. Шнай непонимающе на меня пялится.       — Ты сдурел?       — Не понимаешь ты серьёзности момента, родной. Я должен сделать всё для того, чтоб ты остался чист как слеза младенца. Или мне Тилля цитировать как относиться к короне?       — Иди ты на хер вместе с ним, можешь и на его хер сходить тоже.       — Не пожалеешь? Попробуй, вкусно. — отрезаю Шнаю кусок нашего фламмкухена, беру себе и с удовольствием запиваю пивом.       Пицца оказалась отличной, или мне тоже обрыдла здоровая домашняя еда? После булок тянет на черный хлеб. Но в булках Рихард лучше нас разбирается, куда нам до него.       Фламмкухен что-то быстро закончился, и я, глядя Шнаю в глаза, медленно облизываю пальцы. Похоже сегодня мне придётся тебя соблазнять? Поцелуи на входе всё-таки сделали своё дело. Шнай сглатывает и пристально смотрит на мои руки. Заебал. Встаю, потягиваюсь и иду к своим гитарам. Играть всерьёз я, конечно, не собираюсь, но расшевелить тебя не помешает.       — Пару песен посмотрим? Или настроения нет расчехляться? — беру классические три аккорда. Ты непонимающе смотришь на меня.       — Да у меня не творческое настроение. И без ребят не хотелось начинать.       Но накинув полотенце на шею и решив тоже смахнуть пыль со своих бочек, садишься за барабаны, и не успев стукнуть разок, вылавливаешь смарт из кармана и снимаешь видеовызов. Не иначе тебя утеряли?       Машешь палочками и разворачиваешь камеру ко мне. Малые у Ули на коленях наперебой строят нам рожицы. Строю свою классическую рожу в ответ, подмигиваю и посылаю Ульрике воздушный поцелуй, салютую пивной бутылкой. Дальше начнётся семейная психотерапия, а я поссать лучше схожу.       Уфф, хорошо. Шнай, ты так быстро наговорился? Под дверью-то чего переминаешься с ноги на ногу? Я не подрочить собирался, чтоб ты подсматривал. А про «цепную реакцию» помню отлично: не успеваешь толком спустить штаны, так сразу приспичивает кому-то ещё.       — Чем тебе общий сортир не угодил?       — Забыл, что там унитаз сломан?       Блять, это я как раз знаю. Перед этим Тилль заходил сюда один. Может не один, но когда мне звонил последний раз, сказал, чтоб я вызвал техперсонал и сантехников. На вопрос, почему он не сделал этого сам и кто разнёс несчастный унитаз, ответил, что торопился и ему было не до этого.       Включать фантазию, чем и с кем Тилль там занимался, я не стал. А про сантехника только сейчас вспомнил.       — Виноват, запамятовал. Твоим как отдыхается?       — Да мелким пожелал спокойной ночи. Завтра сам поеду их заберу. — отвечаешь, застегивая джинсы. Возвращаемся в комнату и снова вспоминаем про пиво.       — Шнай, ты же на радио завтра собирался? Я заметил, что и тебе сольные лавры покою не дают. Что вы все за народ: кому и что вы хотите доказать на старости лет?       — Ну, я подумал, что и мне лишнее занятие не повредит. Опять же, фанатов порадую, что мы решили снова записываться. Раз тур накрылся в этом году, надо же время провести с пользой.       — Вас ещё всех в студию загнать надо. Впрочем, говори что хочешь.       — Что есть, то и скажу, мы же сами не знаем, что из этого получится.       — И на радость фанатам ты решил спародировать Тилля такой прической? Ещё в красный покрасься.       — Глупости не говори. Имидж немного сменить захотелось.       — С каких пор тебя-то такой имидж вдохновляет? Украинку-горничную завели? Тилль и то такой обслугой не соблазнился. И усы ты тогда зачем сбрил? Их подлинней надо для точного попадания в образ гарного хлопца.       Смешно смотреть на твоё, на самом деле недоумевающее лицо.       — Какие горничные на хер? Я ими не командую. Пауль, ты же тем летом возмущался усами. Теперь твоя очередь от бороды избавиться. — лыбишься мне в ответ.       — Ну нет, родной, я уже давно сроднился с ней. — отвечаю и смотрю на твои губы, мягкие, такие манящие, поцеловать тебя снова, что ли?       Ебаться хочу… Яйца ломит, когда думаю об этих умелых губах на моем члене, как я тоже ласкаю ртом твой, как вхожу и начинаю резко тебя ебать, а потом и ты так же сильно и грубо трахаешь меня, доставая по самые гланды, блять, как же охуенно это всё…       — Шаня, дай за хвостик подёргаю, прошлое лето вспомню. — Сажусь внаглую к тебе на колени, а ты от неожиданности расплескал своё пиво, еле успев выровнять стакан.       — Пауль? — смотришь на меня слегка дико, не успев снова скрыть искорку страсти, которая туманит твои глаза, когда я задеваю пахом уже привставший твой член.       — Шнай. Долго выёбываться друг перед другом будем? — с этими словами начинаю ёрзать, пытаясь устроиться поудобнее, притираясь посильней, так, чтоб ощутить твой член и твоё желание.       Знаю, что в тебе сейчас происходит дебильная внутренняя борьба. Ты и сам не понимал, что ты от меня хотел, когда звонил: выговориться, выпить, поебаться, или всё вместе. Но зачем целовал меня у мойки, конечно знал.       А у меня все внутри натянуто как струна: тронь — или порвётся, или жалобно тренькнет, или сплетётся заветная музыка?       Но по твоим глазам вижу, что с мелодией я не ошибся. Целую тебя сам, проводя языком по верхней губе, присасывая её. Ты больше не колешься. Колючки хороши для остроты других моментов, а так очень приятно, когда можно целоваться как хочется, а не отплёвываясь от попавшей щетины на язык. Жестко сосёмся, почти кусаясь, играя языками, и теперь уже ты трёшься своим пахом о мой, вдавливая меня в себя, обхватив руками за задницу.       Жарко дышишь мне в ухо, кусая, когда я расстегиваю твои и свои штаны, потом приподнимаюсь, чтоб стянуть штаны и майку, и сжимаю наконец оба члена вместе, надрачивая. Ого, да ты, оказывается и там побрился, в лучших традициях лучших стрип-борделей страны. Теперь везде гладенький и мягонький на ощупь, и похоже, вкусный. Но хер нам сейчас, а не минет, по старинке сначала потрахаемся, сам тебя внутри хочу.       Отрываюсь от твоих губ и засовываю свои пальцы себе в рот, облизываю их, потом завожу себе за спину и пытаюсь хоть чуть себя растянуть, а то уже невыносимо терпеть, второй рукой играя с обоими членами и яйцами, глядя снова в твои, уже потемневшие от желания глаза, наблюдающие за тем, что я делаю, а твои руки до синяков тискают мою жопу, стараясь мне не мешать. Тебя начинает трясти, когда ты сначала смотрел, а теперь, не выдержав, ещё крепче притягиваешь меня к себе и кусаешь опять тату на шее, потом пытаешься извернуться, чтоб полизать мои соски, ты всегда любил эту ласку. Замираешь, слегка охуев. Да, под левым соском появилось ещё одно маленькое солнце. Так захотелось. В честь пятидесяти пяти лет.       — Когда успел? — выстанываешь ты, и ставишь засосы теперь вокруг этой тату, а твой хуй становится совсем твердым в моей руке.       — Когда в Баварию ездил.       — Понял. Куда это мудачьё смазку дело, а?! Я на шкафчике не заметил, когда руки мыл.       — Похоже всю использовали. Так еби. — отзываюсь и снова трусь пахом, широко расставив ноги и насаживаясь потихоньку на твой хер. Так, хорошо, ещё немного, сюдааа, ааах!.. Меня прошивает тот самый жгучий кайф, и сладкая дрожь, когда горячая дубина попадает по заветной точке, заполняя целиком, ещё так, уже не помня себя, убыстряю темп, подставляясь под твои обжигающие руки, которые жестко ласкают меня везде, куда могут дотянуться, поддрачивают мой член, а потом впиваются в задницу и пытаются помочь задать ритм, сука, кончай уже, не могу терпеть, пока кончишь ты…слишком охуительно… Ты задыхаешься и хрипло почти кричишь мне в ухо, а твой горячий член уже пульсирует во мне, когда я насадившись особенно сильно, вот-вот кончу… аах… ещё разок… ааах!..       — Сладкий, пошли в душ. Потру тебе спинку. — поворачиваюсь и целую тебя сам. Ты нехотя сползаешь с дивана и цепляешь маркитовскую банку.       — Шаня, я точно здоровый. Справку дома забыл. От антисептиков хер облезет. — ещё осталось нам помыться спиртом вместо геля для душа. Это же не руки протереть.       Душевая у нас удобная: душ внутри, а на диванчике в раздевалке можно спокойно одеться, чего-нибудь выпить, если захочется, и не только выпить, если тоже захочется… Ты материшься, снова проверив шкаф.       — Мыло закончилось. Эти двое что, тут месяц изолировались?       — Мне не докладывали. Они далеки от этих мелочей. А ты заебал уже. Иди сюда. — открываю наконец кран.       Полотенца я нашёл, мой шампунь тоже выжил. Риха свой прячет, а Тиллю всё равно, чем его намылят, хозяйственным мылом или дорогущим гелем, лишь бы не мыться самому. Да и ты такой же. Делаю воду потеплей и блаженно прикрываю глаза.       Так приятно, когда под упругими тёплыми струями ты грубовато обхватываешь меня за плечи, снова целуешь по очереди все татушки, особенно новую, а мне безумно хочется поставить засос на твоей широкой груди. Эх, компромат не в наших интересах.       Слегка ноющая боль в моей заднице растворилась в воде и новом возбуждении, и я, плавно скользя намыленной губкой по твоей широкой спине, спускаюсь к округлой заднице, становлюсь на колени и наконец беру губами твой снова оживший член, отодвигаю мешающуюся плоть, слизываю капельки воды с обнажившейся головки, обхватываю её губами, играю с уздечкой, рукой придерживая твои яйца, а потом медленно обведя головку языком, плавно спускаюсь по стволу, теперь поочередно присасывая яички, щекоча, прикусывая зубами нежную кожицу, потом промежность, подбираясь быстрыми поцелуями к твоей дырочке. Здесь тесновато и неудобно, но ты так протяжно стонешь и выгибаешься, уже жестко трахая меня в рот, что я и сам уже теку, дроча свой, и хочу тебя выебать прямо на этом мокром плиточном полу. Правда не знаю, разогнёмся мы потом или нет. Нехотя выпускаю твой член изо рта и встаю, а ты, прижимая меня со всей дури, ловишь губами мои губы и мы снова жадно целуемся взасос, пока добираемся до дивана. Хочу тебя снова в рот, я ещё не наигрался… Потом выебу…       Наконец выпускаю твой член изо рта и начинаю сильно лизать твою дырку, почти трахая её языком, обхватив твою жопу руками и раскрывая половинки поудобней, потом грубо нажимаю, чтоб ты понял, чего я хочу. Как же охуительно снова чувствовать тебя всего, когда ты, почти навзничь на диване, раскрываешься, подаёшься ближе, чтоб я скорее вошёл. Я сначала осторожно вставляю головку, и не удержавшись, засаживаю тебе до упора, а ты материшься и постанываешь, начиная мне подмахивать… Нааа хуй, не о чём думать, всё охуенно, и ритм, и твои хриплые стоны, и кажется, мои… ааах…       Ты шлёпаешь меня по заднице, чтобы я перекатился, удовлетворённо целуешь в шею. Я лениво развалился. Смотри. Не скоро, родной, такое снова увидишь. Я же на самом деле не собираюсь отрывать тебя от семейных дел. И малыш родится — тебе некогда будет развлекаться. Хорошо если на репетиции доберёшься вовремя, правда на них Ульрика тебя сама выгонит. А я твоей семье не помеха, со своей бы разобраться.       Конечно, сейчас я дал слабину: надо было отшутиться и отложить встречу. Но страстям иногда нужно давать выход. Получив немного нашей мужской радости, ты вернёшься к любимой жене, но не будешь поневоле пытаться найти эту сладость на стороне и смотреть на меня голодными глазами, пока никто это не замечает. Или замечают, но поймут и простят. А мы ещё поиграем…       Тот, который всегда понимал меня без слов, ещё в Кейпе, прижимая меня к себе, не раз говорил, что надо не стесняться своих желаний, а делать всё по уму, тогда и у близких будет всё отлично. Лови момент, а наше останется с нами. Клеймо «член Раммштайн» не салонное тату, которое и свести можно. Оно никогда уже не смоется.