Солнце Атланты

Знойный полдень дышал раскаленным жаром, небо над Атлантой было ясное, без единого облачка, и все вокруг заливали лучи палящего солнца, угнездившегося на макушке самого высокого небоскреба. От жары плавились дома, кофейни и магазинчики, прогревались земля и трава, кипел под легкими летними башмаками горячий асфальт, и Скарлетт О’Хара кипела от гнева, глядя на Эшли и Мелани, укрывшихся в тени большой раскидистой ели и тихо переговаривавшихся о чем-то, известном лишь им двоим. Чертов идиот Эшли… Скарлетт уже три года пыталась добиться его внимания, с тех пор, как впервые увидела в университете, — она ведь могла заполучить любого, буквально любого, даже преподавателя; она с удовольствием купалась в мужском внимании, с ней не желали разговаривать однокурсницы, потому что по крайней мере у половины из них Скарлетт увела молодых людей — что она могла поделать, если они сами к ней липли? Все, кроме Эшли Уилкса, который предпочитал общество Мелани — маленькой, некрасивой, болезненно-бледной и худощавой, ужасно нелепой в своем безвкусном платье с ромашками; он был единственным, над чьим сердцем Скарлетт была не властна, и это выводило ее из себя, раздражало так же сильно, как проклятая жара, угрожающе висевшая над Атлантой уже несколько дней; как глупый Чарльз Гамильтон, развалившийся рядом на траве и время от времени бросавший на Скарлетт влюбленные, подобострастные взгляды. Раздражала и сама Мелани, почему-то упорно считавшая Скарлетт подругой — только потому, что та с ее братом гуляла, ну что за глупость? Впрочем, Мелани и раньше проявляла к ней дружелюбие, садилась рядом на парах, помогала решать задания и каждые выходные неизменно звала куда-нибудь прогуляться — по старинному парку, петляя между высокими соснами, по дубовым аллейкам, укрытым огромными раскидистыми ветвями, покататься на колесе обозрения, с высоты которого видно весь город, или выпить по чашке кофе в маленькой уютной кофейне. Сама доброта и порядочность, с раздражением думала Скарлетт, но почему-то все равно соглашалась на эти прогулки, презрительно фыркала, когда Мелани затаскивала ее в какой-нибудь ужасно скучный музей, и думала, что ее наряды просты и безвкусны, но все равно ей чертовски идут — любая вещь сидела на Мелани идеально, тогда как Скарлетт проводила много времени перед зеркалом, чтобы выглядеть эффектно и привлекательно; впрочем, повсеместное мужское внимание служило достойной наградой ее усилиям. Скарлетт лениво взглянула на Чарльза, который, в свою очередь, с наслаждением рассматривал ее ноги в коротких шортиках, улыбался как идиот и периодически брал ее руку в свои ладони, поднося тонкие пальцы к губам — эта его галантность забавляла, но очень быстро начинала казаться скучной. Скарлетт косилась на Эшли и Мелани, продолжавших шептаться под елью, и со злостью сжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Они выбрались в один из зеленых парков, расположившихся в черте города, и устроились на берегу небольшого пруда, спасаясь от жары вместе с сотнями других отдыхающих — от воды исходила хоть и слабая, но спасительная прохлада, по ее поверхности дрейфовали утки, и Мелани, предусмотрительно захватившая с собой овсяные хлопья, отправилась кормить их, как-то совершенно привычно и невозмутимо утащив с собой Скарлетт. Коричнево-серые утки и селезни с перламутровыми головками уверенно поплыли в их сторону; Мелани стала бросать им овсянку, которую птицы тут же подбирали, все до последней крошки, а потом опустилась на траву у воды, осторожно разгладив юбки, и Скарлетт подползла ближе, уложила голову ей на колени, уставившись в переплетение древесных крон, сквозь которые пробивались одинокие солнечные лучи, золотившиеся на поверхности озера. Скарлетт по-прежнему была преисполнена раздражения и досады — на Эшли, остававшегося неприступной крепостью за семью замками, на Чарльза, который был глуп и пускал слюни на ее майку, на солнце, под которым кипели и плавились раскаленные магистрали, и, конечно, на Мелани, возмутительно спокойную, наслаждавшуюся и невыносимой жарой, и проливными дождями, и сбивавшим с ног шквалистым ветром. Казалось, ничто на свете не могло поколебать ее безмятежности. Но больше всего Скарлетт злилась на себя — за то, что Мелани была к ней так добра, как она никогда того не заслуживала; за то, что не подозревала о ее коварных планах в отношении Эшли… или, что еще хуже, все знала, но ничего не предпринимала. Мелани что-то тихонько напевала себе под нос, ее пальцы ласково перебирали волосы Скарлетт, скользили по обнаженным плечам, повторяя узоры из родинок, и это выводило из равновесия, заставляло чувствовать себя странно, но одновременно с этим придавало уверенности в том, что когда-нибудь все обязательно будет как надо, все будет правильно. Почему возникало такое впечатление — Скарлетт не знала, но рядом с Мелани ей было так хорошо и уютно, что гнев сворачивался внутри послушным котенком, утихал на какое-то время, и ему на смену приходил мирный, хоть и немного ворчливый настрой. Дело было не в том, что буря в ее душе становилась неподвижной озерной гладью — нет, Скарлетт по-прежнему хотелось завоевывать крепости и покорять горизонты, но Мелани была ее тихой гаванью, к которой можно было примкнуть, если застигал шторм; Мелани была солнцем — но не тем, что беспощадно палило и выжигало, создавая вокруг безжизненную пустыню, а солнцем мягким, спокойным и ласковым, к которому тянулось все живое на этой земле. К нему невольно тянулась и Скарлетт — и мысль, что дело было вовсе не в Эшли, уже зарождалась в ее сознании, выплескивалась наружу то неудержимым гневом, то внезапно накатывавшей эйфорией, но еще не оформилась в какой-либо логический вывод.