Morbus

Резкие покрикивания чаек, звучавшие неловкой погребальной песней в этот час, разрезали тишину раннего осеннего утра — времени, когда ночь еще держит рвущийся наружу день за рукав из плотного тумана. Воздух был тяжелым из-за соленой влаги залива; прелым — из-за октябрьского запаха красной листвы; и холодным, благодаря ураганным порывам ветра, прилетающим со стороны горизонта. Не было еще и пяти утра. Могущество стихии, заточенное внутрь выстроенного бетонно-стекольного мира, особо чувствовалось в столь ранний час. Кричащие над головами птицы, разбивающиеся у подножья набережной волны, — темные и великолепные, — свистящий внутри ушной раковины ветер — все это заставляло его, человека города, чувствовать свою абсолютную ничтожность пред ней. Маленький человек, оставивший себя на длинной пустующей набережной — что же может быть прозаичнее, невиннее и глупее этого? Разве что его собственные мысли, которые подобно шарику для пинг понга скакали внутри головы, ударяясь об его черепную коробку с громким «бамс», звучащим под аккомпанемент шума волн. И впрямь, весь его образ, — темный и мрачный на фоне белоснежного камня набережной, — ему самому казался не от мира сего. Неправильным. Грязным и изрядно потасканным. Каплей бурды с придорожной заправки, которую грузный мужчина за стойкой по ошибке называл кофе. Разве таким должен быть человек, стоящий в одиночестве возле залива в 4:43? Он ведь знал, что совершает глупость, идя сюда. Знал. Иначе бы не стал пачкать подошву дорогих туфель, ступая по белеющей, но изрядно пыльной кладке. Он, не на удивление, курил только дорогие сигары. Пальцами в кипенно-белых перчатках выуживая одну из полупустой (никаким образом не полуполной) пачки, мужчина без всякого удовольствия закуривает. Сигаретный дым вскоре теряется в тумане — будто и не было его никогда. Ровно так же, как и воспоминания, — куда уж! фантик от давно съеденной конфеты, — утекают сквозь его сухие, сильные руки. Как и все остальное в его жизни, одиночество — лишь обманка. Специально обученные люди в количестве семи человек оберегают сакральность его утреннего ритуала, направляя дула пулеметов в сторону любого случайного прохожего, по воле судьбы брошенного на эту набережную. За все то время, что мужчина проводил здесь, на него было совершено всего-навсего двадцать семь покушений. Не так уж много за четырнадцать лет. Из них — ноль удачных. Ребята, готовые своей грудью закрыть его, обеспечивают ему ни только превосходную иллюзию, но и безупречную защиту. Что говорить, их служба — буквально единственное, чему босс может доверять хотя бы отчасти. Контроль подвластен ему только внутри своей организации. Все, что за пределами — темные, до безумного ужаса темные воды чужих душ, куда ему, одинокому мужчине с шариком в голове, дороги нет. И не потому, что не может. Не хочет. Весьма наивно ему, боссу портовой мафии, пропадать в чьем-то омуте. Будь то колодец из чернил или лужа из пресной воды. «Ты лжец и предатель, — голос в его голове звучит так же спокойно, как и десятилетие назад, — Мори-сан. — Твоя кровь, кровь цвета твоей жестокой организации, давно уже затянула в свою воронку сотню, если не тысячу невинно загубленных душ. При этом сам ты хочешь выйти сухим из воды. Мори-сан, видится мне, что это поразительная наглость и твоя характерная подлость». «Целую тысячу, — скрепя сердце, отвечает ему Мори, — и даже больше. Кроме тебя, Фукудзава-сан». «Неужели? — низко, с какой-то даже сладостью смеется Юкичи. — Я не очень-то верил, но ждал от тебя большего, Мори-сан. Ты ведь любишь ходить по головам». «Люблю, — соглашается Огай, — однако чья-то седая макушка возвышается над этим городом слишком высоко, чтобы я мог придавить ее своим каблуком». Юкичи, его старый добрый недруг с пикантной ноткой из их обоюдного безумия, смеется совсем как мальчишка, хотя в воспоминаниях Мори ему чуть за тридцать. Он продолжает глумиться над Огаем — кажется, это и впрямь забавно. Мори отвечает. Разумеется, мысленно. В последнее время он все чаще обращается к нему, внутренне потухая с собственной несостоятельности. Что сказал бы Фукудзава, увидев его здесь? Смотрел бы на него долгим взглядом, внутри которого пляшут не бесы, — восседает сам дьявол, — или же удостоил его высокую тонкую фигуру парочкой слов, которые ни в один момент не казались бы ему ласковыми? Все, что было раньше, теперь уже не важно. И беседа их искусственная, и Фукудзава никогда не видел его в этой части порта, и ветер, его единственный спутник, уже дует в другую сторону. Что за ребячество, право же. Сигара мягко, но верно дает в голову похлеще вина, хранимого в запасах Накахары Чуи. Чуя-кун поумнее его будет, потому что знает, наученный старшей сестрой, что особо старые бутылки — самые дорогие не только для его коллекции, но и для души, что превыше прочего. Мори же действует наоборот, переворачивая медаль той нелицеприятной стороной, которая обычно всплывает после всего более-менее приличного. Чем старше — тем гуще аромат, острее вкус и слаще подтеки. Чем дальше от прошлого — тем хуже ему самому, ведь память, с самого детства никогда не подводящая его, может опрокинуть важнейшие детали с минуты на минуту. Не хотелось бы, честно говоря, отпускать от себя то, что... никогда ему и не принадлежало. Мори выбрасывает недокуренную папиросу в урну, сыто чавкающую утренними грехами людей, и разворачивается спиною к воде. Стоит пару минут, обдумывая. Холод кованой ограды кажется влажным теплом руки, которую он отпустил четырнадцать лет назад. Трагикомедия для подростков. А Огай, бедный ведомый Огай, даже не в главной роли.

***

Фукудзава старше на пять лет, и это бы задевало его, не будь Юкичи пустоголовым болваном. Высокий и статный, носящий седину в волосах, кажется, что с самого рождения, взрослый по своим документам и совершенный, отчаянный мальчишка в душе, прячущий озорную искру под коркой серебристого льда. Мори восемнадцать лет, когда он начинает носить с собой остро заточенный скальпель, удобно лежащий во вшитом в рукав кармане, а Фукудзаве — двадцать три, когда он раз за разом выуживает его оттуда и выкидывает куда подальше, опасаясь напороться на его вычищенное лезвие. — Ты носишь оружие при себе постоянно, Фукудзава, — фыркает Огай, ловким движением выхватывая скальпель из рук приятеля. Его лицо еще не носит на себе усталые тени, не выглядит взрослым, поэтому его ирония звучит скорее смешком, чем укором. — Какой резон для тебя бояться его? Или зачем в таком случае ты шарахаешься от моего скальпеля как от огня? — Опасность часто приходит с того места, что мы называем тылом, — Юкичи пожимает широкими плечами, сохраняя свое лицо спокойным, но Мори видит, читает это в движении его юкаты, что тот смеется. — Интересное у тебя представление о тыле, — хмыкает молодой человек. — Уж какое есть. Вряд ли ты поймешь меня в этом. — Ты прав, — с неожиданным выражением говорит Мори, когда ловит внимательный взгляд Фукудзавы, касающийся его выступающего кадыка. Он ощущается почти что настоящим прикосновением. — Я действительно не знаю, что такое — иметь тыл, Фукудзава. Зато хорошо осведомлен о таком понятии как «фронт». Ровно как и ты. — Как и я, — эхом повторяет Юкичи. — В этом и смысл, Мори. Краски весенней Японии преимущество зеленые, розовые и серые. Серые — отнюдь не из-за стеклянных небоскребов, царапающих небеса, не из-за мрачного непогожего неба или грязного неровного асфальта пред их любимым пабом, где они часто пьют саке вместе. Фукудзава сдержанно улыбается, замечая, что нечто внутри Огая, по своему оттенку среднее между кристально-белым и угольно-черным, отражается на его пока что молодом, но уже бесконечно красивом лице. Улыбка его глаз окрашена льдистым. Их рукава соприкасаются на пару секунд, когда они, уставшие и довольные, разбредаются по домам. Смотря вслед удаляющейся спине, Мори теряется в догадках — так сколько же ему лет на самом деле? Тринадцать, двадцать три или же достаточно, чтобы с легкостью сводить его с ума? Кривая ухмылка заползает на тонкие губы молодого человека, пока тот размышляет о том, что их с Фукудзавой ждет великолепное будущее, покуда они будут держаться друг за друга. А тот разговор они решают не продолжать.

***

Мори в самом деле годится Чуе в отцы — разница в восемнадцать лет не дает забыть о социальном неравенстве и духовной пропасти между ними, однако сейчас, видя пред собой двадцатидвухлетнего мужчину с блестящими голубыми (совсем не серыми) глазами, босс понимает, что его спина, его тыл, с каждым годом становится все ближе и ближе к тем, кто еще несколько лет назад не мог видеть ее у горизонта. Накахара проницательный малый. Даже, думает Мори, что слишком. Воспитанный улицей, обремененный навыком командира и наученный хитростью бывшего напарника, он понимает больше, чем ему бы хотелось. Вслух, разумеется, ничего он ему не скажет — не положено. Но потому, как из-под рыжей челки смотрят голубые глаза, Огай понимает, что его самый страшный секрет, его тайна, давно уже не является таковой. Если когда-нибудь являлась. Мори Огаю сейчас сорок лет. Его плечи все так же расправлены навстречу жизни, демонстрируя миру стройную мужскую фигуру, внутри себя скрывающую такой стержень, что сталь любого изготовления не способна соревноваться с ним за право этой чопорной выдержки пред любыми влияниями. А глаза, вечно покрасневшие от тягот рабочего положения, смотрят пред собой прямо и уверенно. Человек, не знавший его хотя бы пятнадцать или шестнадцать лет, никогда не заметит в их аметистовой глубине отчаяние, которое все эти годы замаскировано усталостью и рвущейся наружу совестью. Впрочем, это чушь. Не только потому, что Чуя стал исключением. Совести у Мори отродясь не водилось. В его руках — сотни и тысячи жизней и сердец, в то время как он, врач с военным стажем, так и не научился обуздывать одно-единственное. То, что каждый день камнем бухает под дорогим пиджаком. Чуя щупает его сердце неловко, но в то же время деловито. Напором пытается скрыть дрожь, пробравшую его тщедушную фигурку, старается трогать уверенно и как-то даже собственнически, весьма наивно полагая, что Мори не замечает, что его взгляд раскололся на вожделение и самый настоящий ужас. Мори позволяет расстегивать свой пиджак, думая о том, что Накахара слишком любит мафию. Сублимация чувств к жестокой и безмолвной организации, которая приняла его, уличного щенка, к себе. Как иначе назвать то, что Чуя, взрослый умелый парень, переминается пред ним с ноги на ногу, с видом ластящейся суки снимая с него одежду. Огай ведь сам говорил, что недостаточно быть просто боссом — чтобы задержаться на этом посту, нужно стать рабом. Чуя воспринял это буквально: ему стало мало быть просто исполнителем, поэтому он, ведомый чувством долга и каким-то даже человеческим сочувствием, решил прыгнуть ему в постель. Горячий шепот парнишки разбивается о холодность его кожи. Чуя отшатывается, когда чувствует жесткую хватку на правом плече, с силой отдирающую его от пояса черных брюк. Выглядит безумно и самую малость обиженно — розовый язык быстро облизывает пересохшие губы, и Огай цепляется за этот жест лишь потому, что кожей чувствует их болезненное покалывание, спровоцированное блядской привычкой и ветром за окном. — Почему? — тихо спрашивает он, стоя на пороге. — Я же знаю, что вам надо, босс, вам бы хотелось... — Оставь, — Мори останавливает его одним движением руки. Той самой, которая еще минуту назад держала его за плечо. Чуя до сих пор чувствует ее там, а еще он уверен, что завтра разглядит в том месте небольшие лиловые пятнышки. — Перестань быть ребенком, Чуя-кун. Чуя открывает рот, чтобы опровергнуть то, что опровергать жестоко и бессмысленно, но Мори выставляет его вон. «Глупый ребенок, — думает мужчина, усаживаясь в кресло. — Как же это, право, нелепо. Вроде и не ведомый он и не услужливый — многовато гонора. Как жаль, нельзя быть добрым и взрослым одновременно. Детская наивность в теле большого человека». Ладно, не такого и большого. Уж Мори-то в этом понимает.

***

Фукудзава бывает жаден до алкоголя, и этой вредной привычки у него не отнять. Мори, откровенно говоря, вовсе не против, если они сидят в его квартире лицом друг к другу, а расстояние между ними равняется маленькому кофейному столику со стоящими на нем бокалами. Другое дело — шататься по барам, но Огай не ревнивая девица, чтобы устраивать истерики (в каждой верхней одежде теперь есть скрытый карман в рукаве), а Юкичи никогда не посмотрит в сторону другой. Или другого. Будь Фукудзава чуть более жеманным или игривым, он бы обязательно закатывал глаза и говорил, обязательно, блять, своим глубоким низким голосом, что Мори — только его доктор. Но Фукудзаву нельзя назвать болтуном. Слову он всегда предпочитает дело, и, возможно, это самую малость подкупает Мори, который все же тяготеет к долгим задушевным разговорам, во время которых он, игрок на струнах чужих душ, успевает прочувствовать спектр всех эмоций собеседника, так редко ему доступных. Но разговоры зачастую ведутся и без использования слов. Язык его тела вовсе не скуп, просто понятен не каждому. И в таком случае ему способен ответить только Фукудзава, который на «ты» не только с холодным оружием, но и с обжигающе-горячим холстом из его бледной кожи. — Фукудзава, — легко, будто бы не взаправду ухмыляется Мори, — каждый раз удивляюсь. Как такие сильные и грубые руки умудряются обращаться с оружием так трепетно и нежно, словно с любимой женщиной? Они оба, конечно же, понимают, что Огай говорит вовсе не о его мече, а уж тем более не о женщине, образ которой — лишь метафора на фоне их связи. Они, конечно же, это понимают, но чертово понимание не мешает им обоим играться друг с другом, имитируя вечные догонялки, в которых не бывает победителей. — То же самое можно сказать и о тебе, Мори, — спокойно парирует Юкичи. — Если ты с чего-то удивлен моим отношениям с оружием, то мне не дает покоя твоя двойственность. — Двойственность? Ты очень смел, Фукудзава, если говоришь двойственному человеку о его природе, не боясь, что он тут же продемонстрирует тебе другую свою сторону. — Не в моей компетенции бояться тебя. Кишка тонка, чтобы причинить мне вред. А двойственность твоя очевидна и как-то даже скучна. Как такой жестокий и скользкий тип вроде тебя способен спасать чужие жизни? Я тоже убийца, Мори. Но на наших руках кровь разных людей. Огай низко рассмеялся, склонив голову набок. Юкичи против него был очаровательно, очаровательно справедливым, пусть и по горло утопающим в крови чужих врагов. — Интересные вещи тебя волнуют. Кровь есть кровь, как ты ее ни назови. Если откинуть фоновые события, то внутренности всех, кого ты, Фукудзава, распотрошил, защищая своих клиентов — абсолютно едины с внутренностями тех бедолаг, которые возомнили себя умнее всех и каждого, а в итоге закончили под моим скальпелем. Смерть сложно классифицировать, если отказаться от банальщины вроде благородства или бесчестности. Они продолжают пить саке. Оливковая кожа Фукудзавы чуть краснеет, что не ускользает от взгляда Мори, который способен одним движением глаз диагностировать многие вещи. Огай неспешно собирает его пьяный румянец своими прикосновениями, которые едва ли когда-нибудь окажутся на его коже. Мори двадцать два года, а на его языке чувствуется вкус рано подступающей зрелости. Кажется, он украл это у взрослой серости его глаз.

***

Если бы мафия умела грустить, то она рыдала бы горькими слезами по Двойному Черному, заменить который не предоставляется возможности. И все служащие понимают, что шанс образования такого сильного и умелого дуэта — один к миллиону, и если одна данная попытка потрачена попусту, то судьба уже не раскошелится на вторую. Двойной Черный мертв, и плевать на то, что портовая мафия — лишь название для группы преступников, потому что она все-таки умудряется скулить так отчаянно и громко, что провоцирует землетрясение в деловом центре неподалеку. Мори, который не первый год относится к ней как к своему избалованному и дурно воспитанному ребенку (право же, Элис говорит, что он был бы скверным папашей), думает, что его собственная сдержанность и сила характера Чуя-куна помогает поддерживать ситуацию в стабильном положении. Мафия, его любимое дитя, чувствует спокойствие своего папочки, потому затихает, забирая в свои спокойные воды и взрывную натуру рыжего эспера. Мори не скучает по Дазаю, отнюдь. По нему скучают враги, которые пачками гибли в руках Двойного Черного, весьма наивно и прозаично скучает Чуя, который вырос в прекрасного мужчину с сердцем ребенка, скучают остальные подчиненные, которым довелось узнать на вкус его всепоглощающую ярость, иногда более страшную, чем Порча. Мори, может быть, в свободное от работы время скучает по своему прошлому. Его никак нельзя назвать беззаботным или сладким — времена были пострашнее нынешних, но именно тогда он чувствовал себя наиболее спокойно, так, словно родился, наблюдая стальной блеск меча. В этом была его сила (хотя, по факту, что чужая) и его проклятье (которое, разумеется, никогда бы его не задело). Ему все еще сорок лет. Уже сорок. И он, как ведомый мальчишка, изредка, но по-взрослому пронзительно тоскует по ушедшим годам, в которые на его плечах лежал не только груз ответственности, но и нечто... более приятное, серебряное и местами спутанное. Чуя-кун больше не пытается оказать ему услугу и, кажется, стыдится своего поведения, хотя прошло всего ничего времени. Он незлобно фыркает на Акутагаву, который раздражает его своим нейтральным и спокойным видом, и топает относить ему отчеты, едва удержав в себе желание провокационно пройтись по потолку. Боссу на смех. — Мори-доно, я принес отчет о нашей общей с Акутагавой миссии, — рапортует эспер, оказываясь в кабинете. Они говорят о погоде в Йокогаме и серости облаков в верхушках небоскребов (Накахара все понимает). Огаю легонько и невинно кажется, что лучше, чем сейчас, Чуя не будет уже никогда. Тот стал мужчиной в его глазах пару недель назад, сегодня же он разглядел в его мускулинном образе кое-что из детства, что делает его в тысячу раз взрослее и ответственнее. Выражение его глаз после успешно выполненной миссии слишком легко толкуется счастливым. Вовсе не из-за радости от хорошо выполненной работы. Мори все понимает. Все, кроме того, что ему делать дальше. Да будь оно проклято.

***

Фукудзава целуется так, словно хочет высосать из него душу. Мори жарко и много, он хрипло выдыхает в секундное одиночество своих губ, а потом их рты встречаются снова и снова. Фукудзава тянет его за волосы, легко, но достаточно для того, чтобы тонкие брови Огая свелись к переносице, а таз вильнул навстречу его широкой ладони. Рука Юкичи на его затылке ощущается продолжением его собственного хвоста, поэтому Мори сухо, но довольно ухмыляется в поцелуй и кусает его за нижнюю губу. Чтобы не забывал, что они — дуэт, главенство в котором исключено. Но Юкичи настолько восхитителен в своей страсти, что Мори, не без удовольствия, сдается ему раз за разом. Горячий, несдержанный, взрослый, чуткий под его руками — влажная мечта обоих полов, доставшаяся ему, Огаю. В их близости уже давно нет подростковой неловкости или юношеской томности, мысли во время которой пугливые и прозаичные одновременно — а все ли идет как надо, ощущает ли себя партнер так, как им обоим хотелось бы? Высвобождая Фукудзаву из его традиционных одежд, Мори перестает думать вообще. Его мысли занимает лишь светлая кожа мужчины, исперещенная множеством шрамов разной степени уродливости. Мори не пятнадцать, чтобы видеть в них эстетику, но и не пятьдесят, чтобы злобно фыркать и лениво тянуться к резинке белья, спеша побыстрее закончить. Мори двадцать шесть лет, и он дьявольски доволен видом влажных от слюны губ Фукудзавы и его обнаженного торса, который, несмотря на далекую от совершенства картину, кажется ему сливками на блюдце голодного кота. Впрочем, сейчас им обоим плевать на условности. Единственное, что в равной степени интересует обоих мужчин — секс, которым они и собираются заняться. И далеко не в первый раз. Мори освобождают от тесного белья, чуть испачканного изнутри, и мужчина улыбается уголком губ, болезненно твердый внизу, толкается в руку Юкичи. Влажная от соленого пота и вязкой слюны ладонь приятно обхватывает напряженный ствол, вынуждая бледное лицо Мори покрываться румянцем духоты и возбуждения. Фукудзава дрочит его член восхитительно — проходится по всей длине, приминает большим пальцем румяную головку, так, как любит его любовник, кончиками пальцев проходится по мошонке. Тело в его руках чуть дрожит, так незаметно, что не будь Фукудзава рядом с ним, то никогда бы не заметил. Член дергается в его ладони, а сам Мори тяжело и рвано дышит, цепляясь за него и пряча лицо в изгибе шеи. Огай не любит кусаться, а засосы считает развлечением для позеров и шлюх, но в момент наивысшего блаженства, когда пястьем Юкичи невзначай ласкает его под уздечкой, не отказывает себе. Кусает сильно и глубоко, пуская кровь. Фукудзава болезненно морщится и ускоряет движение руки, грубо проходясь по самым чувствительным участкам. Мори кончает, щурясь в потоке влажного удовольствия, пока левая рука Фукудзавы прижимает его к себе. От температуры их возбужденных тел почти сразу становится до противного жарко, поэтому Огай последний раз смазано целует шрам на предплечье и выпутывается из его полуобъятий. Отголоски оргазма все еще проходятся по его телу, делая его невероятно чувствительным, но Мори может с этим справиться. Гораздо важнее сейчас — выражение лица любовника, на котором застыло одно-единственное желание — выебать. И как можно скорее, не растрачивая силы на ненужную прелюдию. Фукудзава и так оказался невероятно щедрым сегодня — сладко подрочил ему, игнорируя собственное желание. Огай действительно благодарен ему за это. Оральный секс всегда делал Юкичи более добрым, едва ли не нежным. Мори с улыбкой дьявола просит его откинуться на спину, а продолжение его идеи звучит из уст Юкичи, который расщедрился еще и на короткий вздох, вызванный прикосновением языка. Мори сосет, напрягает горло, немного давится, выпускает член изо рта, заменяя ладонью, и так по кругу. Мечник ласково трогает мочку его уха, прекрасно зная, как Мори заводят эти невинные ласки, присущие лишь старым добрым любовникам, которые знают все секреты тел друг друга. Огай выпускает головку из тесного плена с хлюпающим звуком, и Фукудзава обхватывает его за шею, усаживая на свои бедра. Мори понимает его без слов. Он почему-то уверен, что Юкичи не трахает вульгарных девиц на стороне, поэтому, лишенный предубеждений, опускается на его член без защиты, болезненно охнув от ощущения его размера. Фукудзава дерет его так, что, будь он чуть более хрупким или менее заинтересованным, давно превратился бы в разящую похотью и кровью лужу. Но Мори лишь коротко стонет, отзываясь на резкие толчки внутри, а его вновь стоящий член подпрыгивает при каждом порыве его бедер. И, господи, характерные шлепки звучат слишком громко в тишине его квартиры. Фукудзава, кажется, хочет целоваться, но Мори плевать хотел на его движения. Единственное, что на самом деле волнует его — толщина ствола любовника, который словно создан для того, чтобы заполнять его. Огаю не нравится быть ведомым, но нравится спать с Фукудзавой, и мужчина любит убеждать себя в том, что это происходит из-за непревзойденности первого, а не по причине более томной и волнительной. Ох, блять. Не настолько волнительной, как толчки внутри, безошибочно попадающие по простате. Фукудзава заканчивает первым, и Мори доходит до конца сам, снявшись с опавшего члена любовника. Юкичи долгую секунду смотрит, впитывает рваное движение его кисти, после чего коротко чмокает его в лоб и уходит в душ, оставляя брюнета одного в комнате. Мори выравнивает дыхание за две минуты, а потом присоединяется к мужчине в ванной. Они почти обнимаются под струями воды, и руки Фукудзавы обхватывают его тощую поясницу. Мужчина доволен и расслаблен, а в его сильных конечностях чувствуется послеоргазменный тремор. — Гниль твоей души каждый раз забывается под сладостью твоего тела. Почему оно так? Почему эта дорога? — негромко говорит он, будто даже не ожидая правды, и ответ Мори теряется в звуках разбившихся капель. Фукудзава переспрашивает, и Мори, наконец, говорит, заглядывая ему в глаза: — Скоро все изменится, Фукудзава. Только человек с гнилой душой и кристально-чистым разумом может занять место босса портовой мафии. — Я не хочу спрашивать, зачем ты, доктор Мори, так стремишься занять это кресло. Твои хитрые глаза говорят за тебя. Но спрошу в последний раз — понимаешь ли ты, что дороги назад уже не будет? И даже если ты будешь умолять организацию о пощаде, ты никогда ее не получишь. — Оставь свои высокопарные речи при себе, — морщится Мори, — пожалуйста. Вряд ли ты, Фукудзава, серебряной тенью стоящий над горою из трупов, в самом деле хочешь учить меня жизни. Избирательная же правильность. Взгляд Юкичи стекленеет, а его руки, совсем недавно страстно прижимающие мужчину к себе, вмиг становятся холодными и далекими. Закутываясь в большое махровое полотенце, седовласый бросает: — Я, наконец, нашел свой путь, Мори. И боюсь, что однажды нам придется встретиться для того, чтобы решить, чья дорога ведет к правде. Мори домывается в одиночестве, старательно отгоняя от себя мысли о том, что слова Юкичи задевают в глубине его черствого сердца то, чего априори там быть не должно. Он выходит из ванной, слыша хлопок двери.

***

Громкий гудок подплывающего к берегу корабля приводит его в себя. Мори вздрагивает, поднимая воспаленные глаза к горизонту, на котором помимо теплящегося рассвета маячит еще и большое грузовое судно, чей пронзительный крик он и слышал секунду назад. Кажется, что вместе с иностранным судном в Йокогаму пришло и солнце, так давно невиданное в это время года. И казалось ему, одинокому мужчине в черном пальто, что жизнь его — мрачная гладь залива, которая определяется как толщей холодной воды, так и лучом белоснежной надежды, рассекающей ее спокойствие мощным двигателем. Огай снова прикрыл глаза, подставляя бледное лицо едва занимающемуся рассвету. Руки, опущенные в карманы верхней одежды, показываются изнутри затем, чтобы сцепиться в крепкий замок, а затем сложиться на щуплой груди. Мори облизывает губы. В уголке верхней чувствуется соленая песчинка, которая быстро растворяется в ферментах его слюны, теряя при этом не только вкус, но и само понимание существования. Позади слышится шум шагов, совсем негромкий, но набатом стучащий в его голове. Огай лисьи улыбается, распахивая глаза навстречу новому дню и старой надежде. — Не облизывай губы так усердно, доктор Мори, — говорит подошедший мужчина. — Современная косметология способна на многое, но почему-то ранки на твоих обветренных губах вылечить ей неподвластно. Лисья улыбка становится чеширской. — И снова ты поешь одну и ту же песню, — сухо, будто бы что-то внутри не заходится в восторге, говорит Мори, продолжая наблюдать своего собеседника спиной. — Тебе всегда не доставало оригинальности. Так и какой же я доктор? Просто человек, присматривающий за группой людей. — А тебе — благоразумия. — Отнюдь. — Забавно слышать возражения от человека, занимающего руководящую должность в портовой мафии. — Лестно, что ты так высоко оцениваешь мое положение в этом городе, — продолжает улыбаться Мори. — Впрочем, не так уж это и важно. В городе — не в жизни, верно? Лицо Фукудзавы кажется строго-красивым в голубо-оранжевом свете. Нежность, наполняющая воздух, была физически ощутима обоими мужчинами, но распробована на вкус лишь одним из них. Помимо нежности, вокруг них птичьей стайкой вьются мысли двоих сразу (Огай отмечает, что юрко снующие туда-сюда птички в основном аспидно-черного цвета с красными полосочками), иногда налетая друг на друга в танце изголодавшихся душ. Их руки переплетаются. Мужчина через белую перчатку чувствует мозоли на внутренней стороне его ладоней. Такие же, как и во времена, когда ему было едва ли двадцать. Они целуются, и губы Фукудзавы на вкус как... губы Фукудзавы. Мори странно зависим от их горечи последние двадцать лет своей жизни. Двадцать два, если придираться к деталям. Если же рассматривать суть, то Мори, смешной доктор, подсел на иглу еще задолго до встречи с Юкичи. Словно знал, что она произойдет. Они ласкают друг друга прямо на набережной. Рот Юкичи оказывается на его шее, а руки — под поясом его классических брюк. Фукудзава протяжно стонет, когда дьявольская ухмылка Огая спускается на его торс, а руки обхватывают крепкие ягодицы. Мори закатывает глаза в издевательском удовольствии, когда мужчина берет его прямо там, пристраиваясь между его ног и одним движением бедер возвращая его в юность. Они занимаются сексом еще раз, когда Мори позволяют восседать сверху, и, последний раз опускаясь на крепкий стояк своего единственного, Огай признается себе, что ему, блять, не безразлична ситуация, в которой он оказывается насаженным на человека, что одним своим существованием заставляет его... ох, черт. Уже после всего, с собранными волосами и серьезным лицом слушая повседневную беседу Чуи и Акутагавы о погоде, Мори думает, что годы порознь стояли того, чтобы каждый день встречать рассвет в объятиях седоволосого мечника. — И снова дождь, — мрачно констатирует Чуя, смотрящий в окно. — Что естественно для октября, а порой даже и приятно, но не десятый же день подряд! А прогноз обещает еще минимум три дня с бесконечным ливнем. Акутагава отвечает ему в своей флегматичной манере, впрочем, не забыв добавить некоторой теплоты, свойственной общению лишь самых близких товарищей: — Одиннадцатый, Накахара-сан. А дней обещают четыре. — Да плевать я хотел, не в этом же смысл! Да, думает Мори, щенки не понимают, что смысл совершенно не в этом. Он мягким движением поправляет воротник рубашки, желая скрыть от чужих глаз свою идеально белую кожу, и продолжает смотреть на дождь.