Лиза

Группа ушла еще затемно. Всю первую половину дня Херувим был предоставлен сам себе — никто не горел желанием с ним общаться, да и особо не с кем было: Макс заперся у себя в «офисе», Брюс сидел на крыше, обозревая окрестности, остальные разбрелись, кто «вахтить», кто отдыхать, кто «работать». Он попытался снова заняться медитацией, но без Лисы, почему-то, не получалось — он все время на что-то отвлекался, то на подозрительный шорох за покосившимся забором, то на громкое карканье ворон, то просто мысли сами по себе сбивались. В итоге он бросил это занятие, размалевал деревянную дверь углем, а потом долго и монотонно кидал ножи в получившиеся кривые рожи и морды невиданных зверей, метя в глаза, желательно в самые зрачки. Вторая половина дня прошла еще более уныло: он протоптался у входа в «кабинет» командира, с приказом никого не впускать без предварительного согласования. Ну а так как таких не нашлось, Виму оставалось лишь подпирать спиной стену, украдкой зевать, да потирать синяки, оставшиеся после «танцев» с Чикатиллычем. Интересно, как там долговязый себя чувствует? Он его тоже неплохо потрепал, даже Хищник заметил. Мысль о том, что ему удалось хоть немного отыграться за свою обиду и унижение, приятно тешила самолюбие. Жаль, конечно, что не удалось его мордой в землю впечатать. Желательно, в лужу. Но так тоже неплохо. За прошедшие с того погожего утра дни он ни разу не пожалел о своем решении остаться. Лиса с Фростом сделали вид, что того разговора не было, ни разу не напомнив ему о той спонтанной истерике. Да и истерике ли? Так, мимолетному проявлению слабости. Он тогда поклялся, что больше не позволит себе подобного. И пока успешно с этим справлялся. Даже когда Чикатиллыч, видимо, по их просьбе, попытался завести с ним разговор на довольно личные темы, он сумел сохранить лицо и не сболтнул ничего, о чем другим, как он считал, знать не полагалось. Душа Херувима — те еще потемки, он сам толком не знал, какие в них водятся демоны. А остальным, так и подавно, нечего там делать. Даже с Лисой больше не хотелось об этом говорить. Хотя, если бы она тогда спросила, выложил бы все на одном дыхании, тем более, что о многом она сумела догадаться и сама, ему даже рот не пришлось раскрывать. Каждый раз, когда она уходила, Вим изводил себя бесконечной рефлексией. Он бы с радостью таскался за ней по любым зарослям и развалинам, но снайпер — одиночка, ему не нужна компания, разве что сопровождение при перемещении «из пункта А в пункт Б», но Фрост упорно продолжал считать это своей привилегией, доверяя ее Херувиму лишь от случая к случаю. Порой он боялся, что Лиса может не вернуться, и тогда он больше никогда не почувствует на себе ее тяжелого взгляда, который, казалось, просвечивает его насквозь, подобно рентгеновским лучам, замечая все потаенное… Странное, противоречивое чувство, но ему оно, почему-то, нравилось… Как и ее тихий, отрывистый голос, воркующий смех, длинные сильные руки, в них столько нерастраченного тепла, которым она иногда так щедро делилась… Неудивительно, что Фил старается никого к ней не подпускать. На его месте он бы тоже… А еще бесило, что он до сих пор «на испытательном сроке» и серьезной работы ему не доверяют. Неужели, он, и правда, настолько бездарь, что не способен вписаться даже в банду головорезов, пускай и элитных? Он изо всех сил старался доказать обратное, выполнял то, что ему поручалось, только «на отлично», и даже ни одного выговора не получил. Разве что снайпером ему не быть — все эти нюансы оказались для него слишком сложными. Но ведь те же Фрост и Шерхан прекрасно себя чувствуют, выполняя задачи, не требующие такой концентрации внимания и терпения, как у Лисы и Друида. А вот Брюс — просто монстр — может и со «снайперкой» часами сидеть, и в бою зверь. Но не всем же такими быть… Дурацкий скучный день сменил еще более скучный вечер. Зажигать свет в темное время суток без лишней необходимости запрещалось, не считая нескольких полностью закрытых помещений. Херувим уныло зевал в темноте, ожидая окончания вахты. Негромкие шаги он расслышал, когда издававший их человек появился в конце коридора. — Кто? — Свои. — А чужие здесь и не ходят. Человек остановился и не проронил больше ни звука. Голос был знакомым, его обладателя он прекрасно знал, но фонарик не зажег принципиально, желая разгадать, кто перед ним, исключительно по походке и голосу. Фрост как-то сказал, что это тоже очень хороший навык. Но его оппонент, похоже, тоже знал про такие вещи и не спешил раскрываться, то ли желая ему подыграть, то ли из вредности. — Не играй со мной. Я ведь и стрельнуть могу. — Лучше не рискуй. Макс меня ждет. — Тебя, это кого? — не выдержав, он передернул затвор автомата, для убедительности. — Какой же ты нудный. Вот не зря говорят: заставь дурака богу молиться, он себе лоб расшибет. Так трудно фонарик зажечь? — А ты почему не зажжешь? — В рюкзаке остался. Ну давай, Херувим, соображай. Или тебе вторую руку продырявить для симметрии? — Так бы сразу и сказал, — он щелкнул кнопкой висевшего на разгрузке фонарика. Чикатиллыч скривился, прикрывая глаза рукой. — Ну че уставился? Иди докладывай, раз такой исполнительный. — Как нога? — На месте, как видишь. Не отвалилась. Макс аж чаем подавился, когда услыхал, кто под дверью смиренно ждет. Потом усмехнулся и «дал добро». — На сегодня можешь быть свободен. Иди отдыхай. — Я что-то не так сделал? — Все так, не переживай. И снова эта хитрая улыбочка. Он сбежал по ступенькам, проскочил темный коридор, по памяти считая повороты, и оказался в «холле». Еще не успев переступить порог, он радостно заулыбался, благо под «балаклавой» не видно, узнав среди собравшихся Лису. На его появление никак не отреагировали. Виной всему был Кузька. Седой не по годам, бледный и неприметный, как поганка, Домовой, как его порой называли свои, сидел на диване и устало материл собравшихся вокруг него наемников, включая Лизу. Верх комбинезона и водолазка были сняты, открыв крепко сбитый жилистый торс, украшенный тремя продольными полосками давно заживших багровых шрамов. Правая рука Кузьки была неестественно вывернутой и распухшей. — Отвалите, блять. Заебали. Хоть один нормально сделать может? — Что случилось? — вопрос прозвучал глупо. — Данил, не до тебя, — раздраженно бросила Лиса, снова пытаясь обернуть руку Кузьки мокрым полотенцем. — Хотя, погоди. Ты в медицинском, кажется, учился? Что скажешь? Херувим приблизился, рассматривая повреждение, затем снял перчатки и попытался со всей осторожностью, на которую был способен, прощупать. Домовой болезненно зашипел: — Лизка, убери от меня свою ручную обезьяну нах… Вторая рука у меня рабочая. — Вывих… — Гениально, мля! Одни профессора кругом. А на место вправить, у всех руки из ж… Херувим прикрыл глаза, стараясь абстрагироваться от всего: окружающих людей, Кузиной брани — его можно понять — сколько раз его уже до него дергали, наверняка, еще и растяжение связок у бедолаги. Он пытался вспомнить все, чему его когда-то учили, чтобы еще больше не навредить, закусил до боли нижнюю губу и сделал то, что было нужно сделать. Домовой снова матернулся. Херувим открыл глаза, все еще держа кузькину руку в своих, нервно подрагивающих. Наемник с удивлением на него уставился и вымученно засмеялся, сгибая и разгибая заработавшую конечность. — Вот это я понимаю. Не все потеряно. Как тебя, я забыл… — Херувим… — Вот это по-нашему. Красава, — он похлопал его здоровой рукой по плечу и расслабленно откинулся на спинку дивана. Вим молча сделал перевязку, даже нужные в таких случаях препараты в аптечке нашлись, помог Домовому улечься и только потом вспомнил, что так и не снял маску. Дернул с головы, с опозданием почувствовав жжение и привкус крови из прокушенной губы, и невидящими глазами уставился на присутствующих, не зная, что положено говорить в таких случаях. Он и не знал, что так может…