Заплети мне волосы

Тишина. Тишина стала его постоянной, незыблемой спутницей. Больше нет в голове голоса, заставившего его убить Олега. Больше нет и Олега — родного, улыбающегося, влюблённого. Есть только тишина и вина, поселившаяся в кишках. Разрезать бы себе живот и вытащить её, как извивающегося паразита, раздавить, задушить да выбросить. Есть только мужчина с лицом Олега, который прячет глаза, когда приносит ему еду. Мужчина этот сломанный — его руками. Руками Сергея Разумовского. Был ли он когда-то Сергеем Разумовским? Существовал ли он когда-нибудь по-настоящему? Был это образ или реальность? А был ли он вообще? Дни тянутся быстро, один за другим, кадр за кадром, и каждый из них — отражение отражения. Сергей чертит палочки на стене подвала, а потом сбивается со счёта. Иногда Олег приносит ему книги — беллетристику, научпоп, сборники задач, профессиональную литературу. Приносит бумагу и карандаши, потом забирает рисунки. Приносит таблетки, проверяет, проглотил ли он. Из углов подвала на Сергея направлены камеры. Олег опасается, что он что-то с собой сделает? Ему нечего бояться: смерть — это слишком легкая участь для того, кто выпустил пять пуль в лучшего друга. Сергей её не заслужил. Он заслужил вину, стыд и страх того, что Олег больше никогда не посмотрит на него так, как смотрел раньше. Воспоминания были смазанными. Блеклыми. Тусклыми. Он как будто со стороны видел перед глазами лицо Олега за секунду до того, как Сергей выстрелил. У него глаза побитой собаки, такой отчаявшейся, что она даже не может скулить. Лишь смотреть чёрными блестящими глазами. Попытки извиниться тщетны. Олег не слушает. Он не может слушать. И Сергей не может дать ему ничего, кроме послушания. Делай со мной, что хочешь. Прикажешь мне жить — и я заставлю своё сердце биться. Решишь пустить пулю мне в лоб — и я склоню голову. Встань. Ешь. Пей таблетки. Читай. Ешь. Пей таблетки. Рисуй. Ешь. Пей таблетки. Ложись. Повторяй, пока он не скажет остановиться. Не ищи острых предметов — их здесь нет. Не думай о смерти, ибо жизнь — твоё наказание. Не расчесывай руки — это жалко. Жди. — Мы уезжаем, — бесцветным голосом сообщает Олег, когда приносит завтрак. — Скоро? — сердце начинает биться быстрее. Неужели он снова сможет вдохнуть свежий воздух? Почувствовать ветер, щекочущий кожу? Увидеть растекающийся по небу рассвет? Услышать шелест перешептывающихся деревьев? Против воли губы растягивает улыбка. — Завтра утром. После обеда примешь ванну. Потом я тебя подстригу. — Я могу сам, если ты не… — Не можешь, — отрезает Олег. И уходит. «…если ты не хочешь». Сергей давно заметил, что Олег старается лишний раз не прикасаться к нему. Это больно — жить без его прикосновений, но справедливо. И от этого ещё больнее. Я не убил тебя, думал он, когда впервые дверь подвала распахнулась. Нет, убил. Олег Волков чудом выжил, а мой лучший друг не смог спастись. Я не могу смыть кровь со своих рук. Она жжет, разъедает кожу, как кислота. Когда? Когда кожа ошмётками слезет с пальцев? Когда она сожжет мою плоть до костей? Ждать проще, если знать, когда ожидание закончится. И всё же руки предательски дрожат, когда он пишет решение задачи из сборника по высшей математике. Цифры путаются. Мысли сталкиваются и тут же разлетаются в стороны, словно стая встревоженных птиц. Карандаш выстукивает нервный, неровный, рваный ритм. Хочется плакать и смеяться одновременно. Я увижу солнце. Увижу ли я когда-нибудь твою улыбку?

***

Олег до боли стискивает зубы. Вот железная дверь — за дверью он. Бледная тень самого себя, едва не просвечивает. Жалкий. Такой жалкий, что давно не осталось сил на ненависть. Я бы хотел тебя ненавидеть. Я бы хотел иметь силы оставить тебя гнить в тюрьме. Но я тоже жалок. Всё под контролем. Вдох-выдох. Железная дверь лязгает, открываясь. Олег затаскивает бочку с горячей водой, не проливая ни капли. Этот ритуал повторялся регулярно — принести воду, наполнить ею жестяную ванну в углу камеры, встать в дверном проёме и ждать, пока Сергей не смоет с себя недельную грязь. Он пялится ему в спину, пока тот снимает одежду, и снова сжимает зубы. Это больно — смотреть на тело, не вызывающее больше ничего, кроме смутного чувства утраты. Мне до тебя — меньше десяти шагов. Мне до тебя — больше пяти пуль. Грудь ноет. Шрамы никогда не затянутся, шторм никогда не утихнет. Тело Сергея теперь чужое, искажённое, Олегу-не-принадлежащее. Плечи и лопатки, рёбра и позвонки, ягодицы и бёдра, ладони и ступни — всё такие же, но уже незнакомые. Его Сергей был гладкий, как нож, и прямой, как стрела. Острый и нежный, колючий и мягкий. Его рыжий мальчик Серёжа. Выгрыз, вырвал, вырубил себе путь на вершину — и сорвался вниз, утащив за собой Олега. Погружается в воду с головой и тут же выныривает. Выжимает потемневшие длинные волосы, вертит головой, встряхиваясь, будто животное. Капли стекают с тяжёлых, почти чёрных кончиков. Кап. Кап. Кап. — Олег? — тихо спрашивает Сергей, перед этим прочистив горло. Олег хмыкает, давая понять, что слушает. Собственное имя, произнесенное Сергеем, вдруг режет по ушам, как чужое. — Я закончил. — Хорошо. Можешь не вставать, я подойду. — А… как коротко? — Сергей сидит в ванне спиной к Олегу, но он практически видит, как тот закусывает губу. — Совсем коротко. С длинными ты привлекаешь слишком много внимания. Возможно, придётся потом перекрасить, но об этом подумаем позже. «Подумаем». «Мы подумаем». Старые привычки вытравить не так-то просто, особенно когда мы существовали всегда. Волосы у Сергея длиннее, чем когда-либо. Тяжелые, густые и влажные. Они выпадали клочками в первые несколько месяцев, что он здесь провёл. Олег собирает их в толстый хвост, чтобы обрезать длину, а потом уже привести в порядок. Парикмахер из него так себе, но на первое время сойдёт. Он достаёт из кармана ножницы, примеривается, с силой сжимает и… — Стой! Стой. — Я все равно отрежу. С твоим или без твоего разрешения, — прохладно грозится Олег, но все же останавливается. — Заплети-мне-волосы, — на одном дыхании выпаливает Сергей. Он явно собирался с духом и осмелился сказать это только тогда, когда Олег едва не отрезал хвост. — Зачем? — Пожалуйста. Ты умеешь, ты заплетал меня раньше… — его голос жалобно взлетает ввысь. — Раньше? — волна холодного гнева поднимается к горлу: — Нет никакого раньше. Не смей пытаться меня разжалобить. Я больше не играю в твои игры. Они не говорили о произошедшем и теперь Олег чувствует, как все невысказанное разрывает глотку. Так нельзя. Больше нет. Рано или поздно придётся поговорить. Открытая конфронтация в предстоящей дороге не приведёт ни к чему хорошему. Сергей поворачивается и заглядывает прямо Олегу в глаза снизу вверх: — Нет. Больше никаких игр, — говорит он твёрдо. Я так хочу тебе верить. Я так хочу научиться снова смотреть тебе в глаза, не боясь найти там безумца. Олег отводит взгляд: — Хорошо. Я заплету, потом отрежу косу. — Спасибо, — шелестит Сергей и отворачивается. Олег запускает пальцы в тёмные волосы. Они липнут к рукам, как тонкие маленькие змейки. Ногти легко задевают кожу головы, и Сергей вздрагивает каждый раз, когда это происходит. Олег делит длину на три крупные пряди и принимается переплетать их между собой — медленнее, чем хотелось бы. Волосы липнут не только к рукам, но и друг к другу, путаясь и переплетаясь. Кап. Кап-кап. Худые плечи едва заметно содрогаются. На них больше нет веснушек, они давно не видели солнца. Не обращать внимания. Так проще. Так легче. Так будет лучше для них обоих. Проглотить этот комок жалости, эту горькую пилюлю сочувствия — и смолчать. Но всё же вопрос уже вертится на языке, хотя и застывает у Олега в горле, как вставшая поперёк кость. Острые плечи продолжают мелко вздрагивать. — Ты меня ненавидишь? — охрипшим голосом спрашивает Сергей. — Нет. Я тебя не ненавижу. Я тебе не доверяю, — глухо отвечает Волков. — Я скучаю, Олег, — произносит он так, будто носил в себе эти слова днями, неделями, месяцами. Вот она. Трещина в его тщательно выстроенной защите, расползается и двоится. — Я тоже, — почти по привычке, как запрограммированный выдыхает Олег. Он почти слышит треск, с которым раскалывается стена, возведённая им самим. Я не слышу тебя, не вижу тебя и не говорю о тебе, врал себе Олег. Я вижу, и слышу, и говорю о тебе сам с собой. — Почему ты не бросил меня там? — снова поворачивается. Мокрая коса выскальзывает из рук Олега. Голубые глаза в обрамлении покрасневших опухших век смотрят остро и нежно, колюче и мягко. — Не смог, — и соврать не смог тоже. — Почему? — Варианты? — Хочешь убить меня сам? — горько смеётся Сергей так, словно ему физически больно. — Попробуй ещё. Пауза. — Со мной этот мир ужасен, но без меня он ещё ужаснее. Я — твоя единственная семья. Мы — всё, что друг у друга есть. Он не спрашивает, он утверждает, и он прав до каждой запятой и точки. Олег присаживается на корточки, оказываясь на одном уровне с Сергеем. Смотрит долго и пристально, ищет в его глазах сам не зная что. Вода в ванне остыла и у Разумовского чуть посинели губы. Под глазами лежат тени, на носу — ни веснушки. Смотрит на него своими озёрами, сложив тонкие руки на краю ванны и положив на них голову. Взгляд полуживой, истощённый, растраченный. Олег наблюдал за ним через камеры каждый день. Изощрённое, извращённое реалити-шоу. Жизнь зажевала кассету, один эпизод заел на вечном, казалось, повторе. Меня некому утешить, кроме тебя — и тебе не от кого искать утешения, кроме меня. Круг замыкается, змея кусает себя за хвост. Олег опускается с корточек на колени, тянет руку, — предательски дрожащую, — чтобы… чтобы что? Шрамы противно ноют, сердце бешено качает кровь. Отдергивает, не в силах прикоснуться, но Сергей вдруг хватает его за запястье мокрыми, холодными пальцами, сморщившимися от воды. Разумовский больше не плачет, а глаза у него блестящие, влажные, в расфокусе. Осторожно гладит руку и Олег шумно, на грани стона боли, выдыхает. Обнять бы его и плакать, выжимая из себя всю накопившуюся боль, обмениваясь с ним своим отчаянием, вливая то, что он бы никогда не смог выразить словами. Сергей прижимает костяшки сжатого кулака к синим губам. Я бы хотел хотеть тебя ненавидеть. Но я разжимаю кулак. — Ты замёрз. Вылезай. Если это был хитрый план избежать стрижки — он не сработал. — Я не... Попытка пошутить очевидно неудачная. — Мы ещё поговорим? — уже не скрывая волнения выпытывает Сергей, послушно выбираясь из ванной. Олег снова думает о его исчезнувших веснушках и чуть запоздало отвечает: — Да. Конечно. Очевидно, мы должны были сделать это раньше. Очевидно, ничего из этого не должно было произойти. Очевидно, я не знаю, как жить с тобой и не знаю как без тебя. Очевидно, мы никуда друг от друга не денемся, что бы ни случилось. Рыжие волосы падают на пол, от них пахнет цитрусовым шампунем и поблекшими воспоминаниями. Чик-чик — ходят ножницы ритмично, чик-чик — отстригают кусок жизни они. Волосы отрастут и солнце снова поцелует твои щёки и плечи, и я снова встану за твоей спиной, и мы снова из двух ничтожных одиночеств сольёмся в одно цельное, неделимое. Как раньше. Но перед этим… перед этим они поговорят. Вечер обещал быть длинным.