След

Понимание, насколько же Лю Цингэ в самом деле красив, воткнулось Шэнь Цинцю куда-то в средний даньтянь тупой зазубренной иглой. Нет, он знал и прежде, что старший ученик Байчжань превосходит большинство заклинателей ордена не только воинским искусством, но и внешним совершенством. Знал и даже не особенно завидовал: свои идеальные черты лица Лю Цингэ постоянно портил небогатым набором его, лица, выражений: от хмурого презрения до азартной ярости и бессильного гнева. Что же до широких плеч, тонкой талии и прочих атрибутов, присущих в балладах каждому первому праведному заклинателю, так в ордене такими обладало две трети адептов мужского пола. Но прямо сейчас Шэнь Цинцю смотрел на Лю Цингэ, который, стоя под водопадом в исподних штанах, останавливал себе кровь неловкими тычками в акупунктурные точки на спине; смотрел — и не мог отвести взгляда. Потому что безупречную эту спину уродовали жуткие рубцы, бледные, но все еще отлично заметные на по-девичьи нежной коже: неровные, бугристые, извилистые — страшно было даже представить, что могло бы нанести подобные раны. Кнут, свитый из шипастой лозы? Чей-то чешуйчатый хвост?.. Там ведь не только кожа — там и мышцы должны были быть изодраны в клочья до самых ребер... А кроме того, сам Шэнь Цинцю, обладая куда меньшей личной силой, все свои шрамы давным-давно уже свел. Тело совершенствующего стремится к совершенству, и на нем не остается следов кроме тех, которые хозяин сам пожелает оставить. Значит ли это, что Лю Цингэ чем-то дороги эти рубцы? Или тот, кто нанес такие раны, сам был силен настолько, что его отметины все никак не сходят? Как бы то ни было, это внезапное и уродливое нарушение канона красоты придавало Лю Цингэ очарования в глазах Шэнь Цинцю куда больше, чем видимая идеальность. Что ж, он ведь и не пытался обманывать себя: он был плохим человеком, так что, наверное, нормально, если ему видятся мучительно красивыми отголоски чужой боли, не так ли? — Дай я сделаю. Как, когда он очутился по колено в воде, в шаге от Лю Цингэ? Пришел, завороженный причудливыми шрамами, как мотылек на отблеск огня. Сейчас бы получил пинка, и за дело: нечего подкрадываться… Лю Цингэ скосился недобро, ощерился от боли и недоверия. Тварь, за которой их в этот раз послали — Шэнь Цинцю выследил, Лю Цингэ убил, — обладала очень длинными многосуставчатыми конечностями. Пока Лю Цингэ подбирался к ее шее, она зацепила его когтем за спину: длинная рваная рана вдоль бока и спины. Еще чуть глубже, и выпустила бы внутренности, промолчал Шэнь Цинцю. Промолчал оттого, что у Лю Цингэ не бывало места никакому “бы”, только “да” или “нет”. На “да” он учился, “нет” отбрасывал как несущественное. Жив — значит, прав. Идиотизм, зато по ночам спится отлично. Шэнь Цинцю завидовал: он не умел чувствовать себя правым. Даже когда по всем признакам должен был таковым быть. Лю Цингэ не сказал “нет”, и это значило “да”. Поэтому Шэнь Цинцю больше не спрашивал, а сразу воткнул пальцы туда, куда Лю Цингэ безуспешно пытался попасть. Не диво, в общем, что промахивался: самому себе прожимать точки под лопаткой и у позвоночника — даже здоровому непросто, а уж когда полспины распахано... Не то что Шэнь Цинцю хотел помогать. Но у Лю Цингэ были все шансы истечь кровью до обморока, а ни тащить на себе бесчувственное тело, ни караулить его, покуда очнется, Шэнь Цинцю не собирался. Бросать раненого одного не собирался тоже: что бы там ни думал о нем Лю Цингэ, настолько дерьмовым человеком он себя все же не считал. Если б еще хоть какая выгода была бы от этого, так ведь нет, одни неприятности. Кровь, до того окрашивавшая струи водопада в розовый, остановилась. Рана выглядела… неопасно, но противно. Лоскуты кожи, проглядывающая кость. Перевязывать было нечем. Шэнь Цинцю уже обругал себя за неосмотрительность. Понятно все с Лю Цингэ, этот себя лекарствами обеспечивать и не подумает, а вот что мешало подумать самому Шэнь Цинцю? Возможно, привычка полагаться на кого-нибудь с Аньдин, кого обычно посылали с ними третьим. В этот раз задание было срочным, и они отправились вдвоем. С мечами, но без вещей. Совсем. Ну, не прямо совсем: в рукавах у Шэнь Цинцю нашлись бы всякие мелочи, письменный прибор, конечно же, и чайный, запасной веер, еще кое-что… Но не бинты и не мази. И не иголка с ниткой, чтобы хоть начерно зашить это безобразие, грозившее стать отличным дополнением к уже имеющимся шрамам, тем самым, что так заворожили Шэнь Цинцю. — Перевязки нет? — спросил он на всякий случай. Странно надеяться на благоразумие Лю Цингэ, но — вдруг. И не то чтобы его беспокоило, как будет управляться со своими ранами этот идиот… До Цанцюн было два часа лету. Скоро снова пойдет кровь. В воздухе останавливать ее не выйдет. Значит — приземляться. И так каждый кэ. Если, конечно, придурок не решит терпеть и не грохнется с меча, решив эту проблему окончательно. — Только нитки, — ответил Лю Цингэ сквозь зубы. Нитки. На миг Шэнь Цинцю застыл. Неужто кто-то вложил Лю Цингэ ума? — Может, еще и иголка найдется? — он надеялся, что сарказмом в его голосе впору вытравливать надписи на металле. Впрочем, на Лю Цингэ не действовало все равно. — В рукаве. В левом. Шэнь Цинцю моргнул. Он сейчас услышал что? Разрешение порыться в чужой одежде? Лю Цингэ качнулся, разворачиваясь и выбираясь из-под водопада. Губы у него посинели, лицо заливала нехорошая бледность. Тварь не была ядовита, это Шэнь Цинцю знал точно. Да если и таскала под когтями какую-то пакость, кровь хлестала так, что наверняка вымыла прочь все, что могло попасть в рану. А вот сама потеря крови вкупе с очень холодной водой, под которой этот придурок торчал, даже не подумав попросить о помощи… Рекомый придурок уже добрел до берега и присел, скособочившись, на камень, а Шэнь Цинцю только теперь сообразил, что снова залип взглядом на его исчерченной шрамами спине. Он поспешно выбрался из воды и переворошил тряпки, сброшенные Лю Цингэ, драные и тяжелые от крови. Сунул руку в рукав-цянькунь — ладонь обожгло холодом: печать учуяла чужака. Однако кожаный чехол с иглой и мотком шелка подвернулся под пальцы сразу. Что за дурацкая идея, таскать с собой шитье, но не бинты? Сам себя не всегда заштопаешь, вот как сейчас… А впрочем, сейчас Лю Цингэ себя и перевязать бы не сумел. — Обезболить нечем, — бросил он сухо. Обругал себя мысленно уже и за это: зачем говорить очевидное? Даже ученик с Байчжань не может быть настолько туп, чтобы не понимать ситуации. Лю Цингэ только хмыкнул в ответ. Может, боль улучшила его нрав? В иное время не преминул бы сказать гадость. Вот, например, про очевидное. А может, просто сил нет. Эта мысль на удивление не обрадовала Шэнь Цинцю. Как ни противно было признавать, по уровню личного могущества Лю Цингэ превосходил его очень серьезно. И если у этой бездонной бочки с ци не хватает сил даже нагрубить… Кажется, плохи их дела. Шелковинку он вдел в иглу так проворно, будто ничем, кроме вышивки, на пике вовсе не занимался. Примерился. Подцепил крайний лоскуток кожи. Шить по живому человеку ему еще не доводилось. Мертвецов — по указке У Яньцзы, — бывало, потрошил и зашивал потом, но так… Лю Цингэ чуть вздрогнул. Если б ладонь Шэнь Цинцю не лежала у него на спине — вовсе не заметил бы ничего. Хотел сказать — “терпи”, но снова прикусил язык. Можно подумать, у Лю Цингэ есть сейчас иной выбор, кроме как терпеть. А вот и есть, понял Шэнь Цинцю несколько мгновений спустя, когда спина под его рукой странно осела вперед и вниз. Еще можно потерять сознание. — Не вздумай, — остерег он самым неприятным тоном, какой только мог из себя извлечь. — Давай-ка говори что-нибудь, Лю-шиди. — Зачем? “З’ч’м” получилось, и это тоже добра не сулило. — Чтобы не свалиться. Дернешь за нитку и еще с полспины шкуру себе снимешь. Вот, — не выдержал — провел пальцами по кривому рубцу рядом со швом, — откуда шрамы, расскажи. Еле слышное шипение сквозь зубы дало понять: разговаривать на эту тему Лю Цингэ не жаждет. Впрочем, не то чтобы он вообще любил разговаривать… Особенно с Шэнь Цинцю. — Неважно, что ты будешь нести, хоть Пятикнижие наизусть. Мне надо, чтобы ты говорил. Еще несколько ударов сердца Лю Цингэ гневно — или болезненно — сопел, и Шэнь Цинцю едва не ткнул его иголкой просто так: чтобы хоть что-то да сказал. — Это таоте. Был, — выдавил Лю Цингэ и сразу ахнул от боли: Шэнь Цинцю все-таки ткнул иглой не совсем туда, куда собирался. От удивления. — Врать недобродетельно. Живого таоте никто не видел уже лет пятьсот. Даже описаний толком нет. — Кто врет! Пришлось придержать буйного за плечо: определенно порывался повернуться и, наверняка, стукнуть. К счастью, резкое движение сходу лишило Лю Цингэ остатков сил. — Я сказал говорить, а не дергаться! Судя по тому, как Лю Цингэ дышал, он старался не потерять сознание. Шэнь Цинцю едва удержал руку: чуть не похлопал его по плечу, то ли в утешение, то ли как поощрение — сам не понял. — Это оскорбление, ты знаешь? — вышло бы грозно, если б не частое тяжелое дыхание. — Самый настоящий таоте. Как на картинках в “Собрании чудовищ”. Настала пора подбирать болтающийся почти отдельно лоскут кожи. Шэнь Цинцю закусил губу: было сложно. — Там одни орнаменты с лицами, — пробубнил он, отчаянно стараясь не соскользнуть иглой под обнажившееся ребро. Дальше там были легкие, а он не помнил, как глубоко, еще их не хватало проткнуть… — Он так и выглядит, — твердо заявил Лю Цингэ. — Как орнаменты с лицами. Я потому и попался: не понял, что оно живое. “Собрание чудовищ” Шэнь Цинцю знал наизусть: он вообще увлекался книгами о тварях и демонах. Попытался представить себе ожившие картинки с таоте — и не смог. При мысли о том, что а вот Лю Цингэ это не просто видел, но и сражался с этим, к горлу подступила жгучая досада. — А чем же оно тебя так, если орнаменты? — Так орнаментом! Оно… — Лю Цингэ дернул руками, видимо, пытаясь обрисовать в воздухе фигуру загадочной твари, и захлебнулся болезненным вздохом. — Скоро там?! — Еще столько же. — Искушение сунуть иглу не туда стало прямо-таки сильным. — Я не лекарь, если ты не заметил! — Заметил, — процедил Лю Цингэ сквозь зубы и добавил негромко: — Больно. Шэнь Цинцю — Шэнь Цзю — в детстве раза два или три зашивали глубокие порезы, и да, это было больно. Он думал, так и должно быть. Но Лю Цингэ, наверное, привык к ласковым рукам целителей с Цяньцао, у которых и мази были, и пилюли, и знания, недоступные ученику Цинцзин, не говоря уж об уличном попрошайке… — Терпи! Иначе я не умею. — Да терплю я… — неожиданно мирно отозвался Лю Цингэ. — Таоте — это вроде скалы с узорами. И они, узоры, от нее так отходят… как щупальца, только не гибкие. Вот где у орнамента угол, там и гнутся. — А глаза есть? Все-таки Шэнь Цинцю не утерпел. Он говорил с человеком, видевшим живого настоящего таоте. Это можно было записать… ах, если б только Лю Цингэ зарисовал свою добычу… хотя судя по шрамам — хорошо еще живым до Цанцюн дополз, не до рисования тут. — Я не заметил глаз, — сказал Лю Цингэ с ноткой задумчивости. Такого Шэнь Цинцю от него прежде тоже не слышал. Да что там, это они, можно сказать, впервые вообще разговаривали. — Может, у него и глаза тоже в орнаменте. Оно скала, понимаешь? — Ты его убил? — Да. Но трупа не осталось. Оно просто рассеялось. В пыль. — А… как убил? — Призвал множественную форму Чэнлуаня. — Лю Цингэ странно хмыкнул. — В первый раз. Шэнь Цинцю нахмурился. Особые способности мечей давались ученикам далеко не сразу. Сам он пока так и не выяснил, какие дополнительные умения есть у Сюя. Выходит, Лю Цингэ освоил способности своего меча… насколько давно? — Когда это было? — Года два назад. В предгорьях Куньлунь, если тебе интересно. Шэнь Цинцю не было интересно. То есть было, но… Он только вздохнул, в глубине души радуясь бесхитростности Лю Цингэ. Который два года назад — случайно, судя по всему — воззвал к своему мечу и получил от него помощь. Шэнь Цинцю и меч-то получил — года не прошло. Он закончил шов, по старой привычке нагнулся перекусить нитку, мазнул губами по прохладной коже и отшатнулся, судорожно вытирая запястьем рот. — Если ты можешь лететь, Лю-шиди, нам пора возвращаться. Только бы Лю Цингэ не заметил, как его колотит. От одного неправильного прикосновения. — Улетай, — сказал Лю Цингэ, не поворачиваясь. — Я отдохну. — Нет. Он проклял свой длинный язык еще до того, как отзвучал последний звук. Почему нет?! Он сделал все, что мог сделать. Зашил рану, хотя это вовсе не входило в его обязанности. Лю Цингэ вполне способен за себя постоять, если вдруг в этом безлюдном месте появится что-нибудь угрожающее. Им не предписано возвращаться непременно вместе. Что его дернуло сказать “нет”?! — Спасибо. Шэнь Цинцю даже не сразу понял, что это — ему. Этот неловкий, с присогнутыми руками, поклон. Само это слово. От Лю Цингэ. Ему. “Спасибо”. Он не знал, что с этим делать. К счастью, Лю Цингэ и не ждал ответа: поклонился и снова плюхнулся на камень, где сидел, пережидать дурноту. Снова побелел, задышал часто… да уж, о лететь речи пока не шло. Шэнь Цинцю смотрел на него — на чуть ссутуленную спину с белесыми узорами старых шрамов и ярким зигзагом свежего шва — и понимал, что ничего не понимает. Понимал, что ни за что не улетит сейчас один, хоть его плеткой гони. И что Лю Цингэ сейчас стоило бы самое меньшее согреть. Одеть, например, костер разложить… потому что самостоятельно этот придурок ничего не сможет, даже если б сообразил и захотел. И что собственная его одежда мокрая от крови примерно наполовину. И что потом он, Шэнь Цинцю, очень сильно пожалеет обо всем, что делает сейчас. Понимал — и собирал хворост, и долго вспоминал, каким заклятьем все это поджечь. Не получилось все равно, плохо у него было с огнем. Поджег костер Лю Цингэ, покосился только — и вспыхнуло. Шэнь Цинцю обозлился бы, наверно, да только Лю Цингэ посмотрел на него прозрачным взглядом и спросил: “А зачем это?” — и вот как злиться на этого идиота… — Тебе надо в тепло. Иначе сдохнешь. Как я за твой труп наставникам отчитаюсь? Лю Цингэ только хмыкнул, протянул руки к огню. Никак не отозвался, когда Шэнь Цинцю набросил ему на плечи его ханьфу. Словно привык, что его обихаживают. Он ведь из хорошей семьи, то ли придворной, то ли генеральской… наверняка там слуги караулят каждое движение молодого господина… — Не спи. — Не сплю. Солнце потихоньку клонилось к закату. Еще немного, и придется ночевать здесь. Шэнь Цинцю еще помнил, как это — устраиваться на ночлег под кустом. Но вот Лю Цингэ… и даже не в том дело, что избалованный молодой господин вряд ли когда спал на голой земле, а в том, что он тяжело ранен. — Нам надо улетать сейчас или оставаться ночевать, Лю-шиди. — Полетим. Шэнь Цинцю смотрел, как Лю Цингэ вдевает руки в рукава — медленно, кривясь от боли, стараясь не повредить шов, — и не хотел помогать. Очень не хотел. За руки себя держал. Нельзя показать сочувствие. Стоит дать слабину — на шею сядут и поедут. И так уже много сделал. А где-то внутри свербела гадкая мысль: затянется ли его шов бесследно или останется дополнением к шрамам от боя с таоте? Останется ли его метка на Лю Цингэ: пусть не от победы в бою, но от торжества снисходительности? — Готов, Шэнь Цинцю? — Готов ли Лю-шиди, вот в чем вопрос. — Ха. Какое-то мгновение Шэнь Цинцю думал даже, не следует ли взять Лю Цингэ на свой меч. Сюя безусловно унес бы двоих; а вот смог бы сам Шэнь Цинцю выдержать непременные при таком полете объятия… Особенно — помня о змеящихся по нежной коже шрамах. Об этой неприличной, что-то глубоко внутри цепляющей красоте. — Если почувствуешь себя плохо, спускайся, Лю-шиди. Не терпи до последнего: я не стану тебя ловить. “Не поймаю”, — вот в чем истина. Шэнь Цинцю не хватило бы сил, ни духовных, ни физических, поймать в воздухе падающего соученика. Он едва вспомнил раскидать догорающий костер. Еще не хватало оставить после себя пожар: вот уж за что ученикам с Цанцюн спасибо не скажут, даже после избавления округи от людоедствующей твари. — Зачем это? — повторил Лю Цингэ, следя за ним взглядом. Сдерживать раздражение не хотелось. — Огонь. Сушняк. Пожар. Деревни на склоне и у подножия. Лю-шиди догадается, или нужно объяснять еще?! — Почему не заклинанием? Ох. Потому что Шэнь Цинцю попросту забыл, что так можно. Старые привычки въедаются глубоко. Он только фыркнул и отвернулся. Пусть кажется, что ответ на этот вопрос слишком очевиден, чтобы произносить его вслух. Они летели долго, не два часа, а все три. Шэнь Цинцю прекрасно знал, что не сможет удержать падающего — и все-таки держался ниже Лю Цингэ, как мог бы держаться более сильный, способный подстраховать. А Лю Цингэ не гнал, как он делал это обычно, и время от времени Чэнлуань под ним опасно вилял, а у Шэнь Цинцю екало сердце. Но — обходилось; с последними лучами заката они опустились на просторную площадку перед главным холлом пика Цяньцао. — Надеюсь, Лю-шиди хватит сил самому дойти до целителей, — бросил Шэнь Цинцю надменно. — Нужно доложить о возвращении, пока не настала ночь. А еще ему совсем не хотелось выслушивать смешки лекарей при виде неуклюжего шва его работы. — Справлюсь, — ответил Лю Цингэ сквозь зубы. Может, злился, а может, слишком много сил тратил на то, чтобы держаться прямо. Шэнь Цинцю было плевать. Он так старательно изображал равнодушие, что даже не обернулся посмотреть, взлетая, добрался ли Лю Цингэ до ворот. Впрочем, его в любом случае уже заметили и не оставили бы без помощи. Доклад получился сухим и кратким, но наставница другого и не требовала. Так же сухо отметила: “Хорошая работа...” и кивком отправила отдыхать. На пик Байчжань сообщат лекари, хотя Шэнь Цинцю сомневался, а есть ли там вообще кому-то дело до того, вернулся живым ученик с задания или нет. Головорезы с Байчжань отлично умели сбиваться в стаю, когда не могли кого-то одолеть один на один, но во всем остальном они были каждый за себя, насколько это возможно. Удивительно: все или почти все они вышли из приличных семей, а нравы на пике царили хуже, чем среди уличных мальчишек… Спал Шэнь Цинцю плохо, несколько раз за ночь подскакивая на постели: ему все мерещился плохой исход прошедшего задания, где тварь все-таки убивала Лю Цингэ, или у них не находилось ниток и тот истекал кровью, или падал с меча по дороге домой, а Шэнь Цинцю лишь провожал взглядом проваливающуюся вниз фигуру, или еще хуже — пытался удержать, и они падали вместе… Весь следующий день он провел в неясной самому себе тревоге. Вроде бы он сделал все правильно? Не потерял лица, общаясь с этим бешеным придурком, не подставился сам, помог в меру, как полагается старшему в группе… Шэнь Цинцю все время казалось, что он совершил ошибку, и ее последствия должны прийти за ним — но какую ошибку и какие последствия?! Он промахнулся несколько раз, играя на цине, получил хлыстом по пальцам и вдогонку — угрозу запихнуть его в Пещеры Единения духа на месяц, если у него так скверно с сосредоточением. Настроения это нисколько не улучшило, и когда вечером, незадолго до отбоя, младшая ученица прибежала с сообщением, что к нему пришел Лю Цингэ, Шэнь Цинцю готов был рвать и метать. Что, что нужно от него этому безумному?! — У Лю-шиди какое-то дело к этому ученику? — пропел он, опасаясь сам захлебнуться сладким ядом в голосе. — Вот, — ответил Лю Цингэ — легкий, подтянутый, ни следа ранения — и протянул ему свернутые в трубку листки. Да чтоб тебя разорвало, мысленно пожелал ему Шэнь Цинцю, неужто сложно потратить пару слов и объяснить, в чем дело? Это письмо? Это материалы по вчерашнему заданию? Это срочно или нет?! Это были… рисунки. Совершенно ученические, с криво наляпанными бамбуковыми зарослями на переднем плане; за такое здесь, на Цинцзин, ученика заставили бы тренироваться правильно держать кисть дней десять. За бамбуком был изображен одинокий утес на фоне более дальних гор, испещренный то ли трещинами, то ли узорами. Шэнь Цинцю чуть не бросил листки наземь, но что-то его остановило. Что-то в этих бездарных, грубых работах притягивало взгляд. Что-то… неуловимо зловещее. И чем дольше он смотрел, тем острее становилось неуютное чувство: как будто с рисунков нечто живое и весьма злобное смотрело на него самого. Тогда он понял. — Это таоте? — Да, — Лю Цингэ коротко кивнул и добавил неохотно: — Я плохо рисую, но ты хотел знать. Шэнь Цинцю не поднимал глаз от рисунков. Он точно помнил: он не говорил, что хотел бы знать, как на самом деле выглядит легендарное чудище. Это означало бы вслух признать свою зависть: он, изучивший все доступные сведения о демонах и тварях, живого таоте никогда не видал, а придурок, которому все равно, какое диво рубить в капусту, его встретил! Не говорил. Но хотел знать, конечно же. Он постоянно забывал, что Лю Цингэ при всей идиотской прямолинейности отнюдь не дурак и не тупица. Второй боец ордена — после своего наставника — никак, никак не мог быть туп. Старший сын в родовитой семье никак не мог быть необразован. Человек, выживший в бесчисленных схватках с людьми, тварями и демонами, не мог быть дураком. И, позабыв об этом, Шэнь Цинцю допустил огромную ошибку. Показал слабость. Не самую страшную, всего лишь свой интерес, но… — Я подплету это в “Собрание чудовищ” и сделаю копии для библиотек пиков, — сказал он, с усилием отведя взгляд от картинок. Вовсе не бездарных, раз они заставляли всматриваться в них снова и снова. — Хорошо, что Лю-шиди озаботился зарисовать таоте, это будет полезно всем. Лю Цингэ кивнул снова. — На Цяньцао хвалили твою работу, — заметил он. — Им почти не пришлось ничего делать. Вот это был удар под дых. Шэнь Цинцю невольно вскинул глаза и тут же заслонился рисунками, как веером. Вот уж чего он не собирался показывать, так это желания услышать похвалу еще раз. Раз двадцать. — Уже зажило? — поинтересовался он как можно холоднее. — Конечно. Показать? О нет. Нет. Лю Цингэ, ты просто удачливый или такой кошмарно наблюдательный?! Само собой, просить показать место шва Шэнь Цинцю не собирался. Будь он лекарем, тогда это было бы оправдано, а так… Но предложение уже прозвучало, и прозвучало так, словно Шэнь Цинцю в самом деле был лекарем, которому уместно проверить, как зажил сделанный им шов. А не неумехой, который просто пытался хоть как-то спасти ситуацию. Он сглотнул, все еще прячась за листками. — Покажи. И Лю Цингэ легко и плавно вывернулся из рукавов, разворачиваясь к нему спиной. Этой своей невозможно красивой спиной с бугристыми лентами старых шрамов. И едва-едва заметной — только если знать, куда смотреть — ниточкой нового, уже посветлевшего, еще день-два — и рассосется окончательно. — Что ж, — произнес Шэнь Цинцю, давя зудящее желание потрогать, провести пальцем вдоль этого следа, которого вскоре не станет, — для первого раза неплохо, пожалуй. Оденься, Лю-шиди, становится прохладно. Это было глупо — им обоим вечерний холод был нипочем, — но вежливо. — Если это все, то сейчас будет колокол к отбою. Лю Цингэ поправил ворот и вдруг коротко поклонился. — Я тебе должен. Шэнь Цинцю моргнул. — Нет. Только этого не хватало. Что еще за долги между ним и… да кем бы то ни было! Но особенно этим придурком. Короткая улыбка озарила лицо Лю Цингэ, и Шэнь Цинцю чуть не покачнулся. Лю Цингэ улыбался редко, он почти всегда выглядел раздраженным. Самому же Шэнь Цинцю до сего момента он улыбнулся единожды — перед тем самым поединком, с которого началось их злосчастное знакомство. И вот теперь — второй раз. — Я не забываю своих долгов, Шэнь Цинцю. С ответом Шэнь Цинцю не нашелся, да и не успел бы: Лю Цингэ шагнул на меч и взвился в воздух почти вертикально. Выделывался. Или просто не умел делать что бы то ни было вполсилы. Сгущались сумерки, и Шэнь Цинцю свернул рисунки в трубку: едва различимый таоте, написанный тушью, казался все более грозным. Как бы еще не сошел с листа. Чушь, конечно, и суеверие… хотя вот не сходят же у Лю Цингэ оставленные зверем шрамы — может, он носит в себе частичку силы чудовища? Если так, неудивительно, что рисунки полны такой мощи. И что придурок возомнил насчет долгов? Задание окончено, они ничем больше не связаны, и даже следа от шва не останется завтра к вечеру… Шэнь Цинцю досадливо тряхнул головой. Он ни за что не признался бы себе: ему хотелось, чтобы след остался. И вовсе не как повод еще раз на него поглазеть.