Одержимость

За последние сутки Тсукишима ничего не написал. Он не брал кисти в руки, он не открывал красок, он не устанавливал холст на мольберт и даже не смотрел в его сторону. Он лежал на кровати, смотрел в стену и ничего не ел. Уделять рисованию каждый день было правилом, неписанным законом, но те никчемные силы, державшие Тсукишиму прежде, покинули его. Его разум был изувечен, а тело измучено. Он страдал от бессонницы и собственных мыслей, навязчиво лезущих в его бедную, больную голову. Тсукишима вспоминал, как заставлял себя выходить на улицу под палящее, знойное солнце и идти к месту, где планировал написать что-либо. Сейчас он выходил из дома только в том случае, если это действительно было необходимо. Ему казалось, что он потерял всякую способность к социализации. Он писал портреты, чтобы заработать на жизнь, и эта работа была тем, что хоть немного связывало его с другими людьми. Одиночество пожирало его, оставляя наедине с самим собой - это было одной их самых страшных вещей. Он предавался страданию и меланхолии, но понимал, что избегать этого настроения было бы просто глупо и противоречило бы его ценностям и убеждениям. На следующий день он почувствовал себя лучше и смог вернуться к работе. Рисовал он не спеша, стараясь над линией и формой. Он редко писал пейзажи, отдавая предпочтение людям, их телам и эмоциям, ведь человеческое тело проводит сквозь себя отражение всего сущего. Он любил изображать некрасивых женщин, по которым было видно, что они пережили многое; грусть в детских глазах и отчаяние в глазах взрослых. Правда в уродстве, а не в красоте. Большое влияние на его мировоззрение и, как следствие, на его искусство оказал Куроо Тетсуро – художник 19 века. Он писал так, что его картины будто бы касались каждого, кто на них смотрел, оставляя свой отпечаток в сознании зрителя. Его наглая манера, его бесстыдность и вместе с тем удивительная чувственность заставляли критиков содрогаться от непонимания и осуждения. Лишь после смерти он был признан. В его работах находили тайные смыслы и делали на них анализы, рассматривая каждый угол, а в книжных магазинах можно было найти его биографию. Работы Куроо содержали в себе мистику в изображении бытовой жизни, этим самым порой вызывая беспричинное беспокойство. Куроо потрясающе манипулировал людским сознанием, заставляя верить в то, чего на самом деле не было. Сперва заинтересовавшись лишь картинами Куроо, Тсукишима все большее значение начал уделять его личности, влюбляясь в него до беспамятства. Тсукишима боготворил его и его творения, любил больше любого живого существа, он жил им. "Если я не гениален так же, как и Куроо Тетсуро, то мне остается лишь наполнять свои картины истинным страданием, чтобы они содержали в себе жизнь в ее подлинном виде", – так он говорил, и в это он верил. Когда Тсукишима начал видеть происходящее в не надуманных самим собой красках, а в тех, что предлагало само мироздание, его жизнь стала наполнена настоящим ее светом – светом жестокости, уродливости и скорби. Но он знал, что он на верном пути. Тем не менее, в последнее время его состояние начало ухудшаться. Он все чаще не мог подняться с кровати и работать, его тело ломило от усталости. Подсознательно он понимал, что долго не протянет. Он знал, что его дни сочтены, и конец совсем близко. У него бывали случаи навязчивого вдохновения, когда он, несмотря на усталость, садился рисовать, ведь иначе просто не мог, и остаться в кровати означало бы точную его смерть, и они его на самом деле радовали. В периоды его беспричинной усталости он снова и снова перечитывал биографию Куроо Тетсуро. Когда он думал о Куроо, его сердце будто останавливалось и через несколько секунд начинало биться с удвоенной скоростью. Он любил его больше жизни, он был им одержим и был бы счастлив жить в то же время, что и Куроо, чтобы хотя бы услышать его голос. Однако Тсукишима стыдился этих мыслей, ведь смел надеяться на слишком многое. Его воспаленный мозг вскоре и вовсе утратил всякую способность к поиску вдохновения. У него началась лихорадка. Его больные, красные глаза были затуманены и ни на чем уже не концентрировались с той же ясностью, как раньше. Он весь будто высох. Тсукишиму бросало в жар, он лежал на кровати и терпел. Его организм был ослаблен и, как он сам думал, возможно, уже не способен выдержать такого. Его сознание помутнилось, мысли летели одна за другой и бессвязно путались. Однако, в спокойные моменты, когда казалось, что лихорадка его отпускала, он смог понять нечто важное для себя. Он был одурманенным глупцом и теперь готов был поклясться, что на его картинах просто сентиментальщина. Он презирал себя за то, что думал, что сможет что-то передать своими работами. Он думал, что благодаря этому состоянию его сознание очистилось, и теперь он четко видел, что сам из себя представлял. Он не мог ничего дать этому миру, а все, что, как ему казалось, дал – было лишь пустотой. Лучше было быть бездарностью, чем заурядным человеком. В конце концов, он обманом завел самого себя в могилу, но не жалел об этом и считал, что его смерть полностью оправдана. Миру нужны гении, а не посредственности.