(Не)исполненное желание

      Свежий утренний ветерок, удивительно прохладный для города, без стеснения проник через приоткрытую дверь балкона в комнату, погружённую в предрассветный полумрак. Он задел ткань тюля, дерзко перевернул несколько страниц книги, лежащей на тумбочке у изголовья кровати, едва коснулся пламени догорающей свечи и направился к единственному обитателю комнаты, лежащему на кровати и погружённому в беспокойный сон. Спустя мгновение ветер стих, уступив место первым солнечным лучам. Последним, к счастью или сожалению, не было интересно, собирается ли хозяин апартаментов просыпаться: они рассекли темноту, устремились к подушкам и замерли на полуприкрытых веках спящего.       Ресницы дрогнули, изящная, хрупкая, тонкая рука приподнялась, заслоняя лицо от посягательств солнечного света, и юноша сел, приходя в себя и прогоняя остатки дурных сновидений. Кадис Этрама Ди Рейзел сделал глубокий вдох, медленно выдохнул, отрешённо посмотрел в окно, гадая, какие события ему преподнесёт новый день: неприятности, в которые так любят попадать дети, или же спокойную с ними встречу, — потянулся к белоснежной рубашке… и замер, прислушиваясь к себе.       Он чувствовал себя если не сказать странно, то, по меньшей мере, непривычно, однако до конца не мог разобраться, что не так. Через секунду кольнуло осознание: Рейзел не уловил и толики той силы, которая жила в нём, которая делала из него сильнейшего из Благородных, которая превращала его в оружие, способное как карать предателей, так и защищать верных сердцем. Не было ощущения губительного влияния, разлагающего тело изнутри, разрушающего его; не было и мощи, бурлившей в венах, тёкшей по телу и захватывающей каждую клеточку.       Кадис Этрама чувствовал себя опустошённым. То, что было всегда с ним, вдруг исчезло, перестало существовать, развеялось, будто оказавшись наваждением, болезнью, долгим, мучительно длинным сном.       Он был человеком. Так, во всяком случае, это ощущалось: жажда, до этого не испытываемая (Рейзел знал о ней, так как прочёл в книге: там главного героя выбросило на остров, где ему пришлось приспосабливаться, выживать в условиях, в которых не каждый бы смог адаптироваться), заставила горло пересохнуть; дрожь, охватившая тело, перекинувшаяся на челюсть и сподвигнувшая до неприличия громко клацнуть зубами, запустила по коже мурашки, и юноша с интересом на них посмотрел — подобных реакций никогда не было. Кадис Этрама наклонил голову, услышав чужой, незнакомый звук, который издал его живот: это было похоже на урчание, бурление, и Рейзел понятия не имел, что это означает.       Кадис Этрама встал на ноги, оделся и направился вон из комнаты. Франкенштейн, насколько он помнил, в последнее время отказался от отдыха, проводя всё свободное время в лаборатории: одни занятия касались усовершенствования такого замечательного блюда, как рамен, другие — те, которыми, если бы Рейзел мог, окончательно запретил бы пользоваться — относились к экспериментам с Тёмным Копьём и поиском решения ограничения силы благородного Ноблесс.       Рейзел, с гордо выпрямленной спиной, ровно держащий голову, всем своим видом излучающий элегантность и грацию, спустился по лестнице, легко склонил голову в ответ на пожелание доброго утра от заспанного Региса, пытающегося не показывать усталость, дошёл до стены, за которой скрывался лифт на нижние этажи, невесомо коснулся кнопки, которую, если о ней не знать, невозможно заметить, и направил средство передвижения в лабораторию Франкенштейна.       Склонившегося и внимательно что-то разглядывающего под микроскопом учёного Кадис Этрама увидел сразу же. Мужчина стоял к Рейзелу спиной, но, стоило створкам дверей лифта тихо сомкнуться, Франкенштейн тут же отложил своё занятие и развернулся. На уставшем лице промелькнула тень улыбки:       — Завтрак скоро будет готов, Мастер, подождите… — Франкенштейн замолк, недоговорив, и тут же изменился в лице. — Как?.. Вы?.. Ваши глаза… — мужчина не знал, с чего начать, как верно сформулировать высказывание, и лишь непонимающе глядел, желая услышать объяснение.       Кадис Этрама потупил взгляд. Он не знал ответов и даже, наверное, в глубине души необоснованно надеялся, что Франкенштейн каким-то образом найдёт причину и сможет логично обосновать, почему же, в честь чего Ноблесс в одночасье из сильнейшего существа, которое только знал мир, превратился в обычного, ничем не примечательного человека. Возле ножек стола стояло зеркало, — по всей видимости, у Франкенштейна была необходимость одновременно наблюдать за каким-то предметом с разных сторон, — и Рейзел впервые увидел своё отражение. Юноша сразу понял, что взволновало учёного: ещё вчера бывшая насыщенно алой, сейчас радужка глаз темнела цветом дубовой коры — таким же тёмно-карим, насыщенным.       — Вы… Но как? — повторил Франкенштейн, и голос его был наполнен искренним беспокойством. — Мастер, что случилось? После возвращения всё ведь было в порядке.       Рейзел неопределённо качнул головой. Он сам не знал, что произошло, когда он пожертвовал собою, чтобы остановить движение ракеты. Справедливости ради, не только Кадис Этрама восстал из мёртвых, ведь то же можно сказать и о других фигурах, принимавших участие в финальной битве — однако с ними, если верить поступившей информации, всё было в порядке и чувствовали они себя прекрасно. Таких колоссальных перемен не было.       — Вы — человек, — не до конца веря сказанному, произнёс Франкенштейн, и мужская фигура сгорбилась. Рейзелу даже показалось, словно она уменьшилась, сжалась, подавленная реальностью. — Я найду способ!.. — глаза учёного загорелись, но Кадис Этрама неторопливо покачал головой.       Да, сначала было опустошение. Он не знал, что случилось, почему это произошло, что к этому привело и какие последствия будут. В первые секунды стало одиноко, охватили эмоции, появилось чувство утраты родного, близкого, знакомого и должного вечно находиться рядом, однако сейчас на смену пустоте пришла наполненность: начинали появляться до сего момента неведомые ощущения — было холодно, хотелось пить, чесался нос, урчал живот. С одной стороны, непривычное, а с другой — Рейзел ведь так хотел понять человеческую натуру, иметь возможность жить рядом с людьми как равный. Особенно это касалось детей, к которым возникла привязанность.       За опустошением последовало неприятие. Такая реальность казалась неправильной, вульгарной, насмехающейся. Он не мог в одночасье лишиться своей жизни! Сейчас же Кадис Этрама медленно осознавал, какие появятся возможности. Надобность в изоляции мира от самого себя отпала, и теперь он сможет собственными глазами увидеть то, о чём рассказывал Музака. Перед ним открылся мир.       Отторжение и боль — то, что грозило стать вечностью, пока не уничтожит обладателя: тело отвергало силу, неспособное удержать столь ужасающее величие, и боль при её использовании терзала не только самого Рейзела, но и тех, кто его окружал (в первую очередь, конечно, Франкенштейна, а уже за ним всех, с кем Кадису Этраме посчастливилось повстречаться, с кем он понял, что значит быть семьёй) — наконец-то покинули юношу, и Рейзел постигнул значение выражения «вздохнуть полной грудью».       Сейчас он чувствовал… облегчение. Конечно, ко многому предстоит привыкнуть и многое узнать. Но рядом будет Франкенштейн, будет его новообретённая семья, и они помогут, научат, расскажут.       — Я — человек, — уверенно согласился Кадис Этрама, и Франкенштейн впервые за всё то время, что знал Ноблесс, увидел, как губы Рейзела изогнулись в улыбке — такой светлой, тёплой и… блаженной.       Учёный задержал дыхание, и всё желание разбираться в причинах и следствиях бесследно пропало. В конце концов, Мастер как никто другой в этом мире заслужил право на счастье, и если для того, чтобы всеобъемлюще познать всю прелесть дружбы и жизни, ему нужно стать человеком, то так тому и быть.       А Ноблесс… Это титул, звание, и, судя по всему, теперь его, после всех-то испытаний, выпавших на долю Кадиса Этрамы Ди Рейзела, заслуживает тот, кто в скором времени станет преемником. Но это уже неважно.