Наконец-то достаточно

— Ты сам согласился заниматься со мной после тренировок, — Кагеяма выпятил грудь вперёд, пытаясь придать себе угрожающий вид. Кей не боялся его. Кей боялся себя, когда был рядом с ним. Желания сменялись одно за другим. От «я разобью его тупую голову об стену» до «я бы не отказался от его рук на своих бёдрах». Первая мысль помогала жить. Всё хорошо. Это все ещё глупая физиономия Кагеямы. Последняя же была категорично изгнана из головы. Какие ещё руки на бёдрах, ты девочка в период полового созревания? — Разве сам? Разве не третьегодки забыли, что у меня есть личная жизнь и свободное время? — он сжимает и разжимает ладонь, позже перебирает пальцы левой руки. Это сложно контролировать, оно происходит автоматически каждый раз. Каждый раз, когда он волнуется. — Когда ты не хочешь — не приходишь, Цукишима. И он прав. Он смотрит этими глупыми иссиня-черными глазами, проникая глубже бренной оболочки. Он всё знает. И знает чем занимается Кей, когда все же не приходит заниматься с ним. Цукишиме каждый раз кажется, что он не выдержит. Воздуха внезапно не хватает, разрастается паника. Кагеяма не самый догадливый парень. Цукишима ни одну из своих мыслей не озвучивал вслух. Никогда. Его глупые сны с руками Кагеямы на его теле, глупые дорисовки сюжета после пробуждения «если бы я не проснулся, если бы ещё отрывок сна» — все это уйдёт в могилу вместе с ним. — Так что? Сегодня история или английский? — лицо у Кагеямы было хмурое, морщины привычно залегли на лбу. Но это не делало его некрасивым. Кагеяма был определённо красив, и не только Цукишима замечал это. Он часто наблюдал через окно, как у излюбленного автомата с напитками девчонки хлопали глазками перед его каменным лицом. Цукишима знал, почему сам отказывает девушкам, но почему Кагеяма — нет. Желание иметь любимого человека рядом, хотя бы гормональные взрывы, кажется, Кагеяма не имел ни того, ни другого. Всё, что у него было — недовольное лицо и отмазка в духе «извини, в моей жизни есть место только семье и волейболу». Очень приятно, но пройдите нахуй. Спасибо, Король. Очень благородно обращаться с подданными таким образом. Но Кагеяма никогда не грубит девушкам, которые признаются ему, и это раздражает ещё больше. Потому что в таком случае Цукишима бы вывалил на Кагеяму все свои желания и, вероятно, получив по лицу, оставил его в покое. Оставил свою глупую влюбленность, глупую надежду на взаимность. Потому что Кей устал, честно. Устал надеяться, устал от своих чувств. Устал от заботливого взгляда Сугавары. Казалось, даже Хината знает, о чем он думает. К концу года он перестал провоцировать, перестал быть шумным рядом с ним. Но когда он поинтересовался его самочувствием, это был последний гвоздь, финальная часть его дерьмовой симфонии длиною в шесть месяцев. Все вокруг догадывались, что ему хочется всей этой романтичной ерунды с Королём. Чёртова команда, чёртова забота и внимание. Чёртов волейбол, который врос в подкорку. Все хорошее и все плохое в жизни сейчас исходило от него. Но Цукишима не мог просто бросить играть. Это, это не так просто. Это глубже, чем кажется. Его отношение к игре — только он знает, как тянет в животе от рассуждений о том, почему он ещё здесь. В команде. В игре. На поле. И пытливый взгляд напротив. Он тоже знает. Знает больше, чем Цукишима знает о себе сам. От этого хочется избавиться. От взгляда, от слабости, от Кагеямы. Пожалуйста. Пожалуйста, можно жизнь станет такой же беззаботной, как тёплой осенью (потому что пережить эту дождливую весну он вряд ли сможет). Когда не было такой глубокой привязанности к волейболу, к команде, к Кагеяме. Пожалуйста. Бог его не слышит. Или слышит, но отвечать не собирается. Может он отвечает, но до Цукишимы слова не доставляют. Если и отвечает, то в духе «знаешь, ты много грешил». Да, он много грешил, но почему чёртов Кагеяма. Почему его длинные пальцы и шелковистые волосы. Цукишима на самом деле понятия не имеет, какие волосы Кагеямы на ощупь, по ощущениям. Так хочется хотя бы на секунду зарыться носом в чужую макушку и забыться. Возможно, это поможет навести в голове порядок. Или напрочь выбьет все мысли, оставив эту звенящую пустоту. Наверное, чертовски приятно уметь расслабляться и не думать. Наверное, это именно то, что для него останется загадкой до конца его существования. — У нас не больше двадцати минут на два предмета. Не дольше перемены, мы договаривались, — Цукишима поправляет очки, хотя нужды в этом нет. Он делает множество вещей, нужда в которых отсутствует. Потому что нуждается он только в спокойной жизни. С Кагеямой или без. С Кагеямой. Что-то из разряда фантастики, отличный фильм можно снять. — У тебя весь вечер свободный, неужели так сложно посидеть со мной пару часов. Я просто хочу в гребаный лагерь. Вместе с вами. Тренироваться, играть. — Похожее нытье я выслушивал осенью, разве нет? — Ты хочешь поссориться? Мы тратим время. Кагеяма считает разговоры с ним тратой времени. Отлично. Хорошие новости. Рассылайте приглашения на свадьбу. Цукишима принял свои чувства к этому камню, чтобы выслушивать, как ему некомфортно с ним. Кажется, карма существует. А Цукишима убил пару котят. Потому что не бывает так хуево. Потому что первая любовь парня в шестнадцать не должна выглядеть как несуразное нечто ростом около ста восьмидесяти сантиметров. Его первая любовь могла смотреть на него большими глазами, закручивать прядь волос на палец и краснеть от каждого слова в ответ. Его первая любовь недовольно жуёт пластиковую трубку от молока и смотрит взглядом человека, который готов пойти на убийство. Спасибо, вселенная, очень романтично. — Спроси ещё, хочу ли я подраться, — ухмылка, судя по злобному прищуру напротив, выходит что надо. — Да пожалуйста. Хочешь подраться, гребаный Цукишима, который даже не пытается делать вид, что заинтересован в моем обучении чёртов раз в неделю? — Почему я вообще должен волноваться за твою учёбу? Хоть одна причина, правда. Цукишима волнуется. Волнуется потому, что их оценки — полная противоположность друг другу. Их в жизни не возьмут в один университет. Кагеяма в жизни не захочет с ним в один университет. Кагеяма в жизни не подумает о таком варианте. У Цукишимы уже вошло это в привычку. — Мы команда, — Кагеяма обошёл стол и встал рядом с ним, смотря с высока, — мы команда, нравится тебе это или нет. Мы будем в одной команде как минимум ещё два года. И если ты не будешь помогать, два ужасно длинных года. — Тебе ли говорить о чёртовой команде, Король. — Я же просил, — скрипя зубами, шипит Кагеяма. И хватает его рывком за футболку. И тянет вверх. Кагеяма сильный. У Цукишимы есть рост. — Правда избить собрался своего подданного? Какая деспотия. Цукишима не мог дышать от злости. И от рук на груди, которые продолжали тянуть его вверх. — Встань. — Может сразу в ноги поклониться? Удар приходится в зону лба. Кожу жжёт от прикосновения. Чёртовы руки Кагеямы. Почему, чтобы почувствовать его прикосновения, нужна драка. Почему эти чёртовы руки не могут его просто обнять. Хотя бы после победы. В благодарность после сданного экзамена. Почему он постоянно должен делать себе и ему больно, чтобы чувствовать чужое громкое сердцебиение. У Цукишимы самого сердце заходится. Как жаль, что даже здесь у них конфликт интересов. Одному хочется выбить всю наглость, другому хочется достучаться. Цукишима не находит варианта лучше, как потянуть ногу Кагеямы вниз. Тот издаёт какой-то удивлённый вскрик и падает на пол. Цукишима надеется, ему не слишком больно. Или слишком. Для профилактики. Пожалуйста, заметь мой взгляд. Пожалуйста, прочитай мои мысли и скажи это вслух. Я сам не смогу. Это не гордость, как считал Ямагучи. Это самая настоящая трусость и бег с корабля. Удар об пол не доносит ни единой мольбы до Кагеямы, потому что он чуть ли не с рыком бросается на него с ударами в грудь, пытается сесть на его бедра и дотянуться до лица. Цукишима хочет злиться и не может. Не может, потому что понимает — никто не хочет влюбиться в труса, который даже в голове боится собственных мыслей. Сто процентов непропорциональности, сто процентов загонов и неумения веселиться, сто процентов дурного характера, высший балл по математике. С таким набором характеристик спасибо хотя бы за любовь мамы и брата. — Слезь с меня, я не собираюсь отвечать. — Дерись со мной, — новый удар отдаёт в висок. Больно. Не больнее, чем любить Кагеяму. Тогда у Цукишимы что-то переклинивает в голове. Он начинает не просто защищаться, а бить в ответ. Сил хватает на то, чтобы кардинально изменить расклад — Кагеяма лежит под ним и закрывает лицо. Больно. Но он гордый. Они оба чертовски гордые. И чертовски глупые. Слова все портят. Со стороны все понятно без слов. Цукишима не полагается на ощущения. Ему нужны словесные доказательства. Кагеяма никогда не говорит, что думает о нем. Хотя бы близкий знакомый. Он знает, что не имеет права так называться. Но хотя бы. Хотя бы не «а, так, в одной команде играли». Но если он будет помнить, хотя бы так. Цукишима раньше редко шёл на компромисс. Сейчас вся жизнь стала состоять из полумер. Хотя бы, может, возможно, если так, хоть как-то, хоть как-нибудь. Хотелось определённости. Он с Кагеямой или без. Вопрос вслух озвучен не был ни разу. Ответ услышать хочется уже полгода каждый день. Он останавливается, когда в голове проносится последняя мысль. Кагеяма с ним или без. Пожалуйста, с ним. Пожалуйста, ответ, любой, задай вопрос, пожалуйста, не оставляй меня одного со всем этим дерьмом, в этот раз мне правда не вылезти. Мне нужна помощь, но я никогда не скажу это в слух. Услышь мои мысли, докопайся до того, что я скрываю. С тобой не страшно. С тобой я могу. Он видит кулак перед лицом и кричит. Просит остановиться. Удар кулаком не так больно, как удар по самолюбию, как удар по гордости, как осознание факта собственной трусости и никчемности. — Я, фух, ладно. Извини. Ты в порядке? — голос Кагеямы даёт надежду. Как всегда, чёртова надежда. Он не волнуется о нем. У него нет повода волноваться за него. Ни одного. У Цукишимы нет ни одного повода помогать ему с учёбой, но он здесь. — Конечно, чувствую себя восхитительно. Губы неприятно саднит. Грудь болит. Ноет лоб. Но он чувствует себя живым. И сердце Кагеямы стучит так быстро. Как мяч об пол. На поражение. Пожалуйста, пойми меня без слов. Если не ты, то уже никто. — Цукишима, встань, пожалуйста. Гордость. Пожалуйста. Он волнуется и просит, а не требует. Цукишима начинает верить, что любовь — с кулаками. Кагеяма может избивать его хоть каждый день, если хотя бы иногда он будет смотреть на него так. Скорее всего, это банальная жалость. Но он смотрит на него и думает о нем. Цукишима не кричит. Не кричал. Сегодня крикнул. Потому, что невозможно. Помоги мне. — Давай, — хочется не принимать его руку. Это слабость. Он не хочет показывать её ему. Не сейчас. Пожалуйста. Он не готов. Но он берет. Цепляется как за последний шанс. Если не эта холодная ладонь, то его уже ничего не вытянет. — Цукишима, я, извини, что со своей учёбой. Конечно, у тебя дела, а тут я опять, и ты, конечно же, устал, и без меня у тебя столько своих дел, а я опять со своим английским и вот, — Кагеяма путается, запинается, смотрит не в глаза, а за Цукишиму. Его «извини» опять можно прочитать лишь по губам, но этого достаточно. Этого правда может хватить для жизни. — Знаешь, да, ты прав. Дела, а не твоя учёба. Он хватает сумку и пытается выбежать из раздевалки, пока ноги ещё держат, но Кагеяма встаёт напротив двери. — Послушай, в последний раз. — Кагеяма, я не- — Выслушай! Черт, пожалуйста. Я, правда, больше никогда к тебе не подойду. В последний раз. Нет. Нет. Нет. Ты должен подойти. Пожалуйста, подойди. Со своей учёбой, с помощью в тренировке, с глупыми просьбами. Ты не должен говорить, что это последний раз. — В последний? — Я должен. Прости. Ударь меня, если хочешь. Мне не нужна твоя помощь в учёбе. Никогда не была нужна. Черт, я правда благодарен, но меня учёба не интересует. Ты меня интересуешь. Но когда я предложил прогуляться осенью, ты чуть ли не выплеснул на меня яд всего мира. И я не нашёл причины лучше провести время с тобой. Я такой глупый, мне так стыдно, — и рванул к двери. Спасаясь бегством, как и сам Цукишима. У них больше общего, чем может показаться. У них общая тупость на двоих, чёртова трусость и непонимание чужих намёков. Цукишиме хотелось то ли захлебнуться слезами, то ли без остановки смеяться. Так громко, как никогда. Они такие глупые. Он такой глупый. — Кагеяма, стой. Я не собираюсь тебя бить. Не уходи. Если успех возвращения Кагеямы заключался в чуть не порванной лямке его сумки, то Цукишима справлялся на все сто. — Я не могу, как ты, сказать все эти глупости вслух, постой же. Это правда сработало. Кагеяма остановился и посмотрел на него. Он выглядел как человек, который только что потерял миллион, а нашёл два. Смесь шока и недоверия. Цукишима зеркалил его эмоции. Это чертовски несмешная шутка. Не может судьба издеваться настолько сильно. Ладно любить Кагеяму Тобио, но любить уже полгода взаимно. Серьёзно. Счёт котят перевалил за десяток. К котятам прибавились щенки. — Ты что? — у него глупо тряслась нижняя губа и глаза покраснели. И над бровью расцветал синяк. И волосы были влажные от пота. Он был так красив, что Цукишима умирал каждый раз от одного взгляда на него. Ну же, скажи ему. Скажи, и все будет хорошо. Вам вместе. Ты сможешь гулять с ним, тренироваться, смотреть глупые фильмы, делать подарки, целовать, его руки на твоих бёдрах. Ну же, пожалуйста. — Я, — смотреть в глаза напротив было невозможно, там бушевал настоящий океан, так красиво и так больно. Цукишима тонул. Тонул больше, чем полгода. — Я, мы, ты хочешь проводить со мной время без повода? Что за глупая фраза. Хината может сказать такое. Нишиноя может сказать. Иногда Танака. Не Цукишима Кей из четвёртого класса. — Да, и не только проводить время, нет, в смысле проводить время, но не как друзья? Не утверждение. Вопрос. Чёртов вопрос — и чёртово сердце в грудной клетке не выдерживает. — Да! — на большее Кея не хватает. Слова не идут. Губы на губах Кагеямы идут вполне. Он хватается за него, веря, что это последний шанс и последняя надежда. Они вместе в этом болоте. Цукишима тонет и тянет его на дно за собой. Черт. Извини. Пожалуйста, утонешь вместе со мной? И Кагеяма тонет. Он совершенно не умеет целоваться, неловко тычется языком в его рот, руками пытаясь быть везде. Он везде. Спине, шее, руках, груди, животе. Бёдрах. Чёртовы длинные пальцы Кагеямы на его бёдрах. У Цукишимы дрожат ноги, все внутренние органы делают кульбиты, прося пощады. Пощады не следует. Кагеяма выбивает весь воздух из лёгких, не давая вдохнуть полной грудью. Ему мало. Цукишима понимает, потому что, да, этого слишком мало. Хочется больше. Ещё ближе и сильнее. Хочется Кагеяму всего и полностью. Здесь, сейчас, везде, потом. С ним. Быть его. Пожалуйста, ты видишь, что можешь делать со мной, что хочешь, так делай. Возможно, он ещё утром в постели знал, чем все закончится. Или знал раньше. Может. Это сейчас важно? Не знал, но продолжал надеяться. Совершенно неважно. Кагеяма с закушенным уголком языка навалился на него с огромный силой. Сразу повёл. Это оставляло пути отступления на потом. Если Кагеяма сделает все сам, то ответственность можно будет переложить на него. Не хотелось. Хотелось впервые взять на себя эту чёртову ответственность. Они влипли вместе. Ниже падать некуда. Раскаленное ядро Земли обдавало тело жаром. Или это был ад. Пусть ад, сейчас все равно. Кагеяма рядом и снимает штаны с него. Господи. Цукишима пытается помочь ему, но руки трясутся. Не хочется показывать собственную слабость. Но не получается. Ничего не получается, и он сдаётся, сильнее вжимаясь в стену и притягивая его к себе. — А с нашим ростом не я должен прижимать тебя к стене? — ничего не имело значения на самом деле. Но так было легче. Защитный механизм. Кажется, это было на уровне безусловных рефлексов и помогало пережить опасность. Цукишима подпустил его. А он в ответ видел его насквозь. До чего же гадко. — Разве рост имеет значение в этом? Конечно нет. Ничего не имеет значения. Твоя рука. Твои руки. Почему всего две. Этого было мало. Его прошибло, когда Кагеяма поднёс две головки друг к другу. Весь воздух выперло из лёгких. Вдохнуть полной грудью не давал вес Кагеямы. Его рука на груди не давала. — Значение имеет только рвение отдрочить другому, — голос сорвался под конец, переходя во всхлип. Было так чертовски мало, но он захлебывался чувствами. Было не мало, просто с ним хотелось больше. — Пошёл ты. Помолчи, — с шипением. Чуть больше времени и одного голоса Кагеямы могло хватить для разрядки. Почему он не сказал Цукишима. Он ведь мог. Позови меня. Кагеяма не нуждался в этом. Не звал. Чужое тело тряслось в его руках. Это был их самый конструктивный разговор без слов. У них слова портили все. У них. Большим пальцем Цукишима гладил чужую шею, иногда надавливая чуть сильнее. Кагеяму трясло, как же его трясло и выворачивало в его руках. С полной отдачей. Как на поле. Когда он искренне хотел что-то сделать, то делал все с такой огромной отдачей, что позавидовал бы даже Хината. Цукишима вкладывал все силы, что бы не дать Кагеяме сползти вниз. Если он уберёт руку со спины, то Кагеяма точно не устоит. Как тряслись его колени. Боже. Он сам вряд ли чувствовал то же самое. Они, кажется, вообще по-разному смотрели на все. И чувствовали. Но им было хорошо сейчас. Вместе. Когда до слуха донеслись всхлипы, Цукишима надавил на шею ещё сильнее. Казалось, что он задохнется прямо в его руках. С такой силой он пытался глотать воздух. С такой силой зажмурил глаза. Чёлка взмокла. Но он не перестал двигать рукой. Особенно громко всхлипнув, Кагеяма дёрнулся в его руке и замер. На пару секунд. Какое у него было лицо в этот момент. Если до этого он не переставал жмуриться ни на секунду, то сейчас все мышцы лица расслабились. Цукишима пытался запомнить его таким. Доверяющим свои слабости. Как же он был красив. Невозможно. — Эй, — Цукишима тряс его за плечо, потому что казалось, что тело напротив даже дышать перестало. Блять. Что за «эй» вообще. Это говорят, когда хотят сказать спасибо за все? Когда беспокоятся о близком? Слова все портят. Опять. Иронично. Кагеяма распахнул глаза и шумно вдохнул, цепляясь за его глаза. В первый раз Цукишима понял, что проиграл в этой игре. В первый раз отвёл взгляд, устремив его в пол. Кагеяма за последние дни прошёлся по всем его слабостям. — Пожалуйста, Цукишима, — выдохнул в район шеи и вернул руку на член. Цукишиму опять выкрутило от ощущения крепкой ладони. И дыхания. Такого близкого. Хотелось дотянуться до чужих губ, но сил не было. И его фамилия. Как это звучало его голосом. Тобио. Тобио. Тобио. И чужое гребаное «пожалуйста» шёпотом не способствовало лёгкости и пустоте. Что «пожалуйста»? Пожалуйста, посмотри на меня? Пожалуйста, кончи быстрее, и мы сделаем вид, что ничего не было? Пожалуйста, не делай вид, что ничего не было? Пожалуйста, будь здесь? И он был здесь. И руки Кагеямы были здесь. Здесь и там. Казалось, мир сузился до его рук. Пирамида Маслоу пошла трещинами. Высокие потребности, ха. Хотелось лбом приложиться об стену. Стена была за спиной и была единственной причиной, почему он ещё не упал на пол. Или это были руки Кагеямы. Везде. Ему всегда требовалось много времени, чтобы дойти. Но эти минуты разницы между ними не меньше, чем стена, выстроенная до этого с волейболом. Что-то настолько далеко-близкое, что хотелось выть. От чего хочется избавиться, но это будет сродни потери смысла жизни. Почему даже чужая жёсткая ладонь не давала спокойствия. Минуты без мыслей. Пары секунд. Пожалуйста. Пожалуйста. Потом был взрыв. Так взрываются звезды? С такой же силой? Все окружающее задевает этой взрывной волной? В реальности, пачкая его форму, его, Кагеямы, он приложился затылком об стену. Хотелось зашипеть и выдать тонну сарказма. Но именно в этот момент пришла оглушающая тишина. Пустота. Несколько секунд, спасибо. И глаза Тобио напротив. С таким лицом он смотрел за чужой игрой. На мяч. На прыжки Хинаты за мячом. Не больше. Больше. На него. В груди ныло, живот скрутило, в голове зароились мысли, которые после отсутствия решили навалиться с новой силой. Загнаться во время дрочки. Могу, умею, практикую. Неужели подростковый возраст у всех проходит настолько отстойно. Всего казалось слишком много для него одного, шестнадцатилетнего. Его одного. Он не один? Кагеяма не звал его лишь потому, что знал, что он уже здесь. Цукишиме нужны были какие-то гарантии. Скажи, что рядом. Скажи. Кагеяма верил своим глазам и чувствам. Но это же так мало. — Кей, все в порядке? Он волнуется за него. Волнуется. Не хотелось, чтобы Кагеяма волновался рядом с ним, но то, что он волнуется за него, было так приятно. И зовёт. Зовёт по имени. Голосом Кагеямы даже его имя было красивым. Хотелось слышать это чаще. Зови меня чаще потому, что мне не хватает смелости позвать тебя первым. На вопрос отвечать совершенно не хотелось. Слова. Сейчас в голове не было правильных. Он справится без них. Губы Тобио. Его губы. Так много. Сейчас было наконец-то достаточно.