Смерть со вкусом леденцов

      На улице стояла ранняя осень, от которой веяло прохладой, казалось, внутри подреберных косточек. Никто не ожидал такой резкой смены погоды, ведь совсем недавно было еще до ужаса душно, отчего майки с короткими рукавами и вырезами прилипали из-за ручьем льющегося пота к спинам. Однако сейчас всё было наоборот. Эти самые майки лишь заставляли тело покрыться сотней мурашек, пропуская сквозь голые участки кожи невыносимый холод, от которого зубы стучали больше обычного. Но лишь сумасшедший бы вырядился таким образом в подобное время года, поэтому большинство мимо проходящих людей натягивали на себя ветровки поплотнее, стараясь согреться.       Пожелтевшие, иногда переходящие в багровый цвет, листочки ниспадали на грязные дороги, как белокурые, коротко постриженные, волосы одного из юношей, что находился на данный момент в парке, сидя на потемневшей лавочке, поджав колени и окольцовывая тонкие худые ноги своими такими же руками. Сейчас ему точно не было до разглядывания чудесных пейзажей осени, что была когда-то любимым временем года. Теперь это напоминание лишь приносило глухую боль внутри, запечатываясь там навсегда. Сердце гулко стучало, норовясь выпрыгнуть из грудины, что тяжело вздымалась и на хриплом выдохе опускалась, издавая из приоткрытых разгоряченных губ болезненный полустон.       Хотелось сбежать отсюда, сбежать навсегда, но он не мог, ноги будто приросли к этой лавочке, на которой он проводил всё свое свободное время, убегая из дому под крики недовольного отца и горячих, стекающих с бледноватых щек, слез матери. Но он попросту ничего не мог поделать с клокочущим внутри чувством, что он прожигал эти дни попросту впустую, не оставляя после себя никакого напоминания, что вот когда-то давно здесь сидел и поддавался печали парень по имени Ноен Юбэнкс.       Слезы мазали красные щеки, что покалывали от заметного ветра, отчего мальчик пытался дрожащей рукой вытереть их рукавом негреющего, до неприятно колющего, свитера, что некогда подарили ему на какой-то там день рождения. Он натягивал его, точнее пытался, на острые коленки, чтобы придать своему телу фантомное тепло, утыкаясь таким же пунцовым подрагивающим носиком в колючую шерстку, кладя подбородок на колено и морщась из-за того, что иголки болезненно впивались в шею по причине свитера, имеющего слишком длинное горло. Слезы комом стояли в глотке, вырываясь лишь редкими хрипами и всхлипами из груди, пока парень смотрел вперед, разглядывая прохожих, которых совсем не волновало состояние потерянного юноши, что затерялся в этом жутко несправедливом мире.       Он дышал теплым дыханием на свои озябшие руки, поднимая нечастый взгляд на происходящее совсем перед ним и рассматривая медленно падающие, в полете покачивающиеся, листья, что стелились разноцветным ковром под его ногами на земле по всей территории парка. Он снова опустил мутный взор из-за расстилающейся перед глазами пелены слез, что делала его пустым, стеклянным, наподобие фарфоровых куколок, что так боялись разбить в детстве неаккуратные детишки. Он хлюпал носом, в котором сопли развелись похлеще любой плесени в доме, пытаясь успокоиться и заглушить, кажется, подступающую истерику.

Нет, нет, нет, только не здесь, только не сейчас, только не под кучей, испытывающих меня, глаз!..

      Так плохо ему никогда не было. А теперь такое каждый раз, день за днем, час за часом, минута за минутой. Ему хотелось превратиться в птичку, улететь отсюда, порхая крыльями, разрезая воздух, но, увы, о подобном он мог лишь мечтать. Боль растекалась неприятной, такой тягучей смолой внутри него похлеще жидкости, что капали ему в больнице. Воспоминания снова резали колюще сознание, отчего мальчик сильно-сильно, до звездочек перед глазами, жмурил веки, стараясь забыться, стараясь не запаниковать, стараясь не думать.       Его жизнь, точнее легкие отголоски ее, теперь состояла из одних лишь «стараться», из одних лишь «пытаться», что, по сути, одно и то же, только вот его родители, казалось, не понимали, что он больше не желал стараться, он больше не желал пытаться, он больше ничего не желал. Спросите его, чего он хотел, разбалованное дитя, что раскатало свои пухлые губки. Да ничего оно не хотело. Дитя хотело, чтобы от него наконец-то отстали, прекратили бороться за то, во что он больше не верил, хотело обычного спокойствия и тишины, как говорится, заснуть и не проснуться, лишь бы уйти от того, что расстроило. Однако это не оставалось в прошедшем времени, оно продолжало тянуться и поныне, превращаясь в липкое «Уйти от того, что расстраивает и будет расстраивать до конца дней». Которые, кстати, по всей видимости, совсем скоро настанут.       Он не знал, сколько он так сидел. Может, целый день, а, может, и всего лишь половину суток. Знал одно. Чувствовал лишь одно. Как слезы текли одни за другими, превращаясь в соль, собирающуюся около уголков губ, которую потом слижет кончиком язычка, чувствуя тошнотворно терпкий привкус, от которого слезинки с новой силой покатятся по болезненно румяным щечкам, скатываясь по колючему свитеру и делая его мокрым, чего даже не замечал юноша. Он не замечал ничего, кроме собственной боли, что сидела так глубоко внутри, что ее, казалось, нельзя было ничем вырвать, лишь продолжать ковыряться в ней, приправляя солоноватой жидкостью, которая непросяще лилась из глаз, заставляя Ноена чувствовать себя так некомфортно под пожирающими взглядами безразличных незнакомцев, лица которых он потом никогда не увидит, никогда не вспомнит.       Никогда не встретит.       Никогда.       Никогда.       Одно слово, заставляющее его барахлящее сердце стучать вдвое сильнее, замирая, превращая Юбэнкса в какое-то деревянное подобие того парня, что с веселой улыбкой на лице слизывал сладкий клубничный вкус шарика мороженого. Одно слово, заставляющее его мысли приостановиться, из непонятной вереницы превращаться во что-то более осмысленное, совсем не для него, не для его возраста, в котором он должен отрываться по полной. Слово, блять, слово, даже не предложение, которое рушило его изнутри, ломало, как та ебанная веточка на дороге, которую переехал спешащий по делам грузовик, сбивало его с намеченного пути, заставляя задуматься о страшном будущем, которое его ждало. Которого, фактически, и не было. Сбивало, будто какую-то собачку, что не успела перебежать дорогу, по которой прокатилась машина, не замечая резкий выкрик на всю улицу, дрожащий скулеж и потухающий медленно взгляд, в котором искорки былого веселья, которого у бродячих собак и не может быть, сменились пустотой, рвущей все подсознание на кусочки белого альбомного листа.       И Ноену хотелось так же скулить, скулить на всю улицу, чтобы его заметили, чтобы услышали его боль, внутреннюю, даже не физическую, которая отпечатывалась на его теле постоянной слабостью, тошнотой, отсутствием аппетита. Однако его ждала такая же судьба, как у той бедной собачки. Его смерть никто не заметит, никто в этом ебанном мире, помимо родителей, которые всё еще на что-то надеялись, а парень не хотел быть извергом и забирать у них веру в хорошее на этой планете. Не хотел забирать лишь только потому, что сам больше не верил, не надеялся, не ждал.       Он ждал лишь одного. Исчезновения. Тусклой вспышки, что сначала прострельнет в его теле глухой болью, а затем отпустит обратно, когда он, с немигающими безжизненными глазами, покинет это бренное место под названием Земля. Ждал, но боялся. Жутко боялся. Боялся, что встретит в одиночестве даже этот день, а не только шестнадцатилетний по счету день рождения. Однако ему больно становилось от того, что его смерть будет кто-то видеть, услышит последний исступленный вдох и с раскрытым ртом от шока и такими же глазами будет смотреть на постепенно остывающее тело, что теперь являлось лишь трупом. И вот такие мысли погружали его в глубочайшее отчаяние каждый день, заставляя полностью раствориться в холодной окружающей осени, что ложилась неизгладимым впечатлением на израненную тоской душу.       А что еще оставалось делать? Счастливо радоваться каждому дню, будто не ему дали срок две недели от силы? Будто не он вскоре умрет от сжигающего его изнутри рака? Ноен так не мог. Не мог радоваться тогда, когда душа плакала, когда хотелось кричать на весь город или даже планету от того, насколько всё, блять, хуево, насколько ему приносило боль осознание того, что он умрет, не вкусив сладость истинных наслаждений, которым сейчас поддавались все подростки его возраста. Он больше никогда не попробует на свой день рождения любимый вишневый пирог. Он больше никогда не будет срисовать тех кошек, что бегают за утомленными от такого воробьями. Он никогда не получит свой первый поцелуй от действительно любимого человека. Он никогда не заведет любящую и дорогую ему семью.       Никогда. Никогда. Просто все мечты рухнули в один миг, когда тяжело покачивающий головой врач сказал: «Мне очень жаль, у вас рак; …к сожалению, вам осталось от силы две недели…» Ноен тогда жутко вспылил, накричал на родителей, сбежав из больницы. И дело не в гневе, что охватил его, а в боли и обиде, которая поселилась в его сердце, когда ему только объявили этот ужасный диагноз. Он тоже желал гулять с друзьями, коих сейчас и не осталось, тоже желал смеяться самым искренним голосом, тоже желал не плакать, а танцевать под бодрящую музыку на какой-то вечеринке.       Желал, но никогда не получит этого. Потому что жизнь очень несправедливая штука. Потому что всё хорошее доставалось тем, кто совсем этого не заслуживал, кто совсем этого не ценил. Эти мысли делали очень больно, отчего парень не сдержался и начал откровенно рыдать, не прекращая. Слезы, что буквально недавно стояли комом, лезли из глотки, как волосы с его головы, к которым он просто прикасался. Ему впервые становилось так страшно, он не мог остановиться, продолжая пугать всех прохожих, бился в истерике, потому что осознание больно впивалось на подкорку:

Он скоро умрет.

Умрет.

Скоро.

Он.

      И за всем этим не заметил он, как его холодную макушку прижали к чьей-то теплой груди, гладя успокаивающе по волосам, спускаясь по колючей шерстке, что, кажется, незнакомца не останавливало. И Юбэнксу впервые стало так тепло, так спокойно, будто он снова вернулся в те беззаботные дни, в которых рак для него был не диагнозом, а вкусным приготовленным блюдом на совместном семейном застолье. Ноен впервые позволил своим эмоциям раскрыться в полной мере, позволил дать себе слабину и просто плакал, плакал, слезы лились нескончаемым потоком на чье-то теплое худи, что впитывало в себя соленую жидкость из прекрасных кукольных, но, к сожалению, совсем безжизненных глазок.       И ему так приятно стало, что только сейчас он заметил, что его свитер заполонял весь этот барьер вокруг них с, очевидно, парнем конфетно-молочным ароматом, что ярко бросался в ноздри, выбивая из его приоткрытых губ полустон, заставляя замереть, ведь он так утешающе чувствовал себя в объятиях с этим совершенно незнакомым прохожим, что, по какой-то неизвестной Ноену причине, сидел сейчас с ним и пытался успокоить дрожащего от холода и слез парня. И почему-то именно сейчас хотелось пытаться. И стараться. Даже более чем.

***

      Неделя проходила так незаметно, и Юбэнксу хотелось приостановить ход надоедливо тикающих часов, лишь бы провести с Чейзом куда больше времени. Он старался не думать о том, что вскоре не почувствует крепких мужских рук, что раскидывались в приятно греющих объятиях. Пытался урвать с тонких губ как можно больше смазанных поцелуев, что будоражащей истомой, до дрожи в коленках, растекались внутри.       Хотел чувствовать как можно чаще холодные прикосновения подушечек пальцев на своих оголенных и разгоряченных участках кожи. Хотел шумно выдыхать в тихом полустоне нагревающийся воздух в комнате. Хотел шептать, будто в бреду, томным голосом Чейз, отчего тот расплывался в пошловато-счастливой улыбке, от которой сводило зубы и подгибались коленки.       Хотелось так много всего запретного, неправильного, чтобы от одних лишь касаний выгибаться в немом, уже полноценном, стоне. Однако он боялся, что, попробовав однажды, будет плакать от осознания, что желал этого настолько часто, из-за чего глаза закатывались от представления подобного в своих мыслях, но не сможет объяснить, почему просил этого так много, ведь Хадсон как всегда отшутится тем, что у них впереди вся жизнь.       А Ноен не мог признаться, что жизнь впереди лишь у одного Чейза, к сожалению, без него. Не хотел делать парню и себе больно снова, не хотел. Хотел лишь страстных поцелуев до сопрелого жаркого занятия любовью, и всего-то. Так многого желало разбалованное дитя или совсем чуть-чуть пыталось урвать кусочек счастья? Но ведь перед смертью не надышишься. А Юбэнкс пытался надышаться приятным мускусным запахом смуглой шеи Хадсона, в отличие от его бледноватого оттенка, что пропахла конфетными леденцами.       Чейз так нежно целовал каждый миллиметр молочно-девственной кожи, оставляя лилово-красные отметки, что подходили под тон алым щекам Ноена, который утыкался лицом в ладони, не желая признавать того, что ему до жути нравилось и он хотел, чтобы подобные ласки никогда не прекращались. Но с каждым днем от заливистого, такого искреннего смеха Хадсона в груди становилось больно, так больно, что слабая улыбка на тонких сухих устах спадала, оставляя призрачную грустную полоску поджатых губ.       Даже последняя мечта Ноена не исполнилась. Он вдохнул в последний раз запах Чейза, приоткрыв губки, не успев насытиться вишневыми хадсоновскими, уткнувшись стеклянным взглядом в потолок, обмякнув на руках парня, что сейчас бесшумно заливался горькими слезами, видя, как угасающий огонек смысла его жизни окончательно потух, оставив после себя дымчатую призрачность конфетных сладостей, витающую повсюду и заполоняющую, казалось, даже ребра парня, облепляя глаза этими болезненными впалыми скулами, что врезались в память.

***

У меня разбитое сердце

И ты не можешь сломать разбитое сердце

      Чейз чувствовал, будто у него что-то вырвали из души. Не из сердца даже, — сердце продолжало стучать в груди, пускай и чуть медленнее. Именно из души, которая теперь пуста, словно в ней никогда и не было такого обжигающего чувства под названием любовь. Ему хотелось метать-рвать всё, опрокидывать мебель до разрушающего состояния, но единственное, что сейчас он опрокидывал в себя — стопки алкоголя, какого-то терпкого и неприятно вяжущегося во рту.       Так больно ему никогда не было. Так больно терять того, кто за какое-то ничтожно мизерное время стал самым дорогим, стал смыслом жизни, а в итоге в голове лишь четко вырисовывалось воспоминание хриплого выкрика и обмякшего тела на руках. Он умер на его руках. Что может быть больнее, когда человек, которого любишь больше жизни, умирает с сиплым именем на твоих губах? Хотелось плакать, плакать, плакать, рыдать, рыдать, снова плакать, но Чейз не мог, казалось, будто выплакал всё, что можно, даже собственные внутренности.

Я стучу в твою дверь

Ты меня больше не любишь

      На ватных ногах, практически в бессознательном состоянии, дошел до мрачного дома, в котором витали траурные нотки, пропитывающие всю сущность Чейза, переворачивая его наизнанку. Он вдохнул как можно глубже запах леденцов, что отпечатался под сердцем, скатился по двери, зная, что никто с радостно-блеклой улыбкой больше не откроет, зная, что в последний раз был в его комнате, выучив все плакаты наизусть. Он начал рыдать навзрыд, чувствуя подступающую тошноту и вовсе не от алкоголя, а от того, что его мальчик, его сладкий мальчик покинул его, оставив одного, даже не признавшись в своих искренних чувствах к нему, которые шептал на ухо, пока Хадсон смешно засыпал на его коленках, а Ноен перебирал темные пряди в своих пальцах.       Чейз стукал себя по голове, когда навязчивые мысли, что мальчик его не любил, появлялись в голове, ведь все его поцелуи, все его тело, что льнуло к его спасительному теплу — всё говорило о том, что конфетный малыш его любил, любил до невозмутимо глубоких, до чистых, совсем неподдельных, эмоций.

Но я просто не могу отказаться

Потому что я не знаю, что с этим делать

      Вокруг всё еще витал шлейф конфет, смешанный с алкоголем, а Чейз на следующее утро не помнил, почему так напился. И дело даже не в том, что много выпил. Вот просто не помнил, и всё. Сердце начинало биться чаще от такого будто родного запаха леденцов, но почему оно так замирало при запахе обычных вишневых конфет — непонятно. Хадсону ведь никогда не нравился приторный аромат сладостей.

Я стучу в твою дверь

Ты там больше не живешь

      Снова, днем за днем, Чейз огибал порог до боли выученного дома, зная, что никто не откроет, ведь Ноена давно нет вживых, он по-прежнему похоронен под мраморным памятником и черной землей, где его гнилой труп поедали личинки. Знал, что никто не откроет, ведь родители мальчика давно переехали, желая избавиться от плохих воспоминаний. А что делать чейзу, у которого вместо плохих воспоминаний, как назло, лезли лишь хорошие, солнечные, теплые?

Это просто память

Или я немного сумасшедший для тебя

      Чейз до покалывания в пальцах помнил, как они любили есть сладкую вату, когда шли на карусели. Им нравился запах жареного попкорна в кино, которым они затем бросались в друг друга, смеясь под недовольные возгласы людей в кинотеатре. Он снова проснулся, вынырнул из глубоко задумчивого сна, его будто окатило ледяной водой. В воздухе холодной квартиры витали нотки еле ощущаемого, щекочущего ноздри, запаха попкорна, смешанного с привкусом сладкой ваты. Отчетливо в барабанные перепонки врезался слышимый смех, задорный, что задевал какие-то струны в его душе. Но почему-то Чейз не помнил, с чем это все связано и почему он продолжал хранить набор бессмысленных запахов у себя где-то под сердцем.

Если нет любви, я просто не могу поверить

У меня сломанный ум, и только ты можешь это облегчить

      Чейз лежал на кровати с равнодушным взглядом, таким пустым, как вода в кулере, ведь его раздражало, что он ничего не понимал, не мог вспомнить что-то, что лежало под сердцем, но давно затерялось в разуме, осталось лишь призрачным ароматом.       Он чувствовал запах ванили, которым пропитались простыни и вся кровать. Он неосознанно нырнул с головой, будто в омут, и ему хотелось утонуть в сладостном великолепии смешанных ноток аромата молока, меда и корицы. Но Чейз всё еще не понимал, почему этот терпкий запах не раздражал ноздри, а, наоборот, заставлял вдыхать поглубже, словно глоток свежего воздуха. Он нашел на ванной полочке шампунь с лавандовым ароматом. Прикрыл глаза и как будто увидел перед глазами чьи-то вкусно пахнущие, именно этим запахом, волосы, пряди которых когда-то мягко перебирал в своих пальцах, нежно и беззаботно улыбаясь. Но Хадсон не помнил, почему эти лаванды навевали какое-то неземное блаженство, словно Чейз уткнулся всем своим естеством в поле цветов, погрузившись в рай.

Я не помню, кто ты

Ты тот, кого я видел

      Он в какой-то момент осознал, что не помнил что-то близкое. Не мог вспомнить, что именно. Человек, может, предмет какой-то? Хоть головой о стену бейся, не помнил. Не мог вспомнить, хоть всячески пытался. И это так до одури больно, когда не можешь вспомнить, что когда-то раньше определенно играло смысл в жизни. Вот только Чейз этого уже не будет знать. Он просто забудет о том, что когда-то парень с блондинистыми волосами круто поменял его жизнь, изменил его внутренние представления о мире.

Потому что я действительно смущен

Но я думаю, что я все еще люблю тебя

      Чейз не знал, почему так уверен, что вокруг него витал запах смерти, одурманивающей, одуряющей. Просто знал, что пах гнилью и несбывшимися мечтами, а еще нескончаемыми слезами. Единственное, в чем он уверен — в том, что до конца своей жизни будет любить и наслаждаться конфетными леденцами, закидывая по нескольку в рот и вдыхая теплый смешанный аромат корицы, молока и меда.