All of my Angels and Saints

      Вера Сэма в него — это то, что дает Дину жизнь. Поддерживает его жизнь, сохраняет ее. Хранит. Это то, что безусловно и лежит в старшем Винчестере глубже чего бы то ни было: под отцовской курткой, бравадой и тем еще характером, под загрубевшей кожей, под шрамами, под отсутствием шрамов. Глубже Ада, черноты глаз и метки, Тьмы и архангелов. Глубже разового перепихона, чизбургеров и дрянного вискаря. Да что там, глубже даже яблочных пирогов из того проклятого хуй-его-припомнишь-фоллс или -виль, с его пугалом, изувеченным викканством и туманом в корнях, даже Детки— всего, просто всего, из чего сделаны наши мальчишки. Это то, в чем Дин, всегда искренне удивляясь, не сомневается взаправду. Потому что если в веру Сэма не верить, то вообще тогда не во что. Не во что. Он и не сомневается. Но иногда... Из-под пирогов, одноразовых, как салфетки в их закусочных, официанток, из-под навыков адского палача, из-под того, что под этим, под этим всем, просачивается чувство, от которого старшего Винчестера феерически тянет сблевать, настолько оно омерзительно, и это при том, что он за жизнь повидал отборного пиздеца. Оно есть — это чувство. То же, что у глупой некрасивой девочки, которой сердобольная гиперопекающая мамочка заливает в уши, что ее детка — самая красивая, принцесса и вообще богиня, а все остальные — слепые идиоты. И заливает с детства, всю жизнь, да так убедительно, что и суд присяжных поверил бы. И девочка верит, конечно же, она верит. И мамочка же не врет. В итоге. В какой-то момент уже сама действительно, искренне считающая, что ее доченька — сущий ангел господень, посланный в награду, или успокоение, или просто ошибшийся дверью. Но девочка знает. Под этой безусловной, святой мамочкиной верой, которая кормит ее жизнь и счастье — она знает /достаточно просто посмотреть в зеркало/, что мамочка либо просто неправа, либо сознательно лжет. Ну или у мамочки на диво говенное зрение. Потому что есть зеркало и собственные глаза. Не говоря уже о чужих. И есть правда — девочка не достойна этой веры. Спасибочки, она в курсе.       И Дин — тоже. В курсе. И иногда он просто не может не думать об этом. И ему, в отличие от страшненькой девочки, не нужны ни зеркала, ни глаза. Иногда ему кажется, хотя он знает доподлинно, что все не так, /кому как не ему знать/, что это Сэмми ошибся дверью. Блестящей такой дверью в брюхе сияющего боженькиного боинга — просто оступился на краю, споткнулся об облако или единорожью жопу и выпал без парашюта — сюда. В эту яму с дерьмом, змеями и бесконечным кризисом личности — к Дину. Вот непруха. Дину известно /все еще/, что все не так, и ангельского в Сэме уже давно нет, он чуть ли не собственными руками выскреб из младшего, как гранулему, как пласт гноя, эту пернатую дрянь. Но.       Эй, детка, тебе было очень больно падать с небес? Дин знает: было. Очень. Дин свидетель каждому сэмову падению. И если не сам толкал его вниз, то все равно, никогда не успевал подхватить — его окатывало кровавыми брызгами уже по факту, уже внизу, пока он мельтешил, пытаясь стащить в кучу матрасы, подушки, Кастиэля, Ровену, себя — смягчить удар. Сэм всегда разбивался в полуметре от — ни к черту глазомер у великого Дина-стреляю-как-Джоси-Уэйлс-Винчестера — Дину в лицо летела сэмова кровь, бил по ушам этот тошнотворный хрустящий шлепок. Дин облизывал кровь с губ, накачивался и блевал. И говорил, что перепил. /брехня/ Сэм поднимался, милосердно принимая неуклюжую, злую динову помощь, хотя она была и не нужна — пятая нога для летающей собаки.       Иногда, когда Дин совсем набекрень от выпивки или смерти /или младшего/, он думает, что Сэм был бы намного лучшим богом, чем тот мудозвон, который имелся в наличии. Дин вспоминает всех знакомых ангелов, вот смех — «знакомых ангелов», будто это врачи или риэлторы, и думает, что Сэм лучше их всех, вместе взятых: и ангелов, и врачей. Чище. Сильнее. Святее. Даже с демонской кровью в желудке /во всем теле — почти с самого начала/, даже с фигой вместо души, даже с Люцифером, присоседившимся в мозги, когда не вышло присоседиться в тело. Даже с самым натуральным ангельским ангелом и его благодатной голубизной — Сэм был святее этого ангела настолько, что у того ломало болты. Веселенький такой расклад — воитель божий марает своей маной смертного, уписаться можно. Но так и было — он марал. Пачкал. Как кровь, дерьмо и кладбищенская грязь. Как болезнь и смерть. Как фамилия Винчестер. Как Дин. И Дин пытается не. Это не доброта и не благородство, это даже не любовь или желание защитить. Это ненависть — к самому себе, черная и липкая, и похожая на одержимость. Блядь, как было бы классно и просто, если бы это была она. Делов — на пару минут и тюбик дешевой краски. Экзорциамус те, экзорциамус, сука. Но это не то — то самое унизительное знание страшненькой девочки. Поэтому, когда Сэм, его чистый, святой Сэмми, говорит, что верит — Дин знает, что тот и правда верит. И что он сам этого не стоит. У Дина сколько угодно зеркал. /если бы ты только знал, Сэмми/ Иногда, когда Дин совсем набекрень, ему хочется рассказать, вот прямо все, с самого начала. Со своих дурных задроченных девятнадцати, когда залип на Сэма впервые, когда влип в него. Чуть не обделавшись потом от страха и стыда — чуть погодя — осознав. Почему так скрутило глотку и подвздошье, почему вспотели и затряслись руки у него, у Дина-весь-мир-вертел-Винчестера. Что там было не так. С Сэмом. С его лохматой башкой — оброс опять, как фанат битлов, в глаза же лезет идиотская бабская челка — золотые просвечивающие перья. И глаза его эти лисьи, с зеленцой и прищуром, летние, теплые, как опавшие сосновые иголки в засушливый июль. И веснушки на острых ключицах в истрепанном вороте старой диновой футболки — брызгами кленового сиропа. Это они как раз, наверняка сладкие, и добили Дина тогда в край. С Сэмом все было в порядке. Это с Дином — не было. И Дин тогда впервые нахерачился до ночи любви с унитазом и похмелья такого, что два дня еще прицел на полметра косило. И с тех пор он дико западал всегда на веснушки, да. Но, из принципа, всегда отказывался от них. Он выбирал тех, кто был максимально не похож. Чертов, блядь, пятнадцатилетний Сэмми, серьезный, как Чак Норрис и занудный, как школьные учебники по экономике. Невозможно, немыслимо, непростительно красивый мальчик, с его глазищами, скулами и ямочками на нежных щеках. Динов красивый мальчик. Почти совсем динов. Совсем-динов-младший-брат. И прямо на лбу, на светлом, нахмуренном лбу, у Сэма стоял жирный несмываемый штамп «если отец узнает». От этого Дина колбасило ужасом чуть ли не в первую очередь.       Ну. Не узнал. Даже если какая демонская падла брякнула ему. В Аду-то. Отец бы не поверил. Никто в здравом уме в такое не поверил бы. Да еще и от демона. Дин вбил себе в мозги, так, что отскакивало бы от зубов даже во сне, в драке, в бутылке, в девке: /демоны лгут/ Такой Доктор Хаус Винчестер эдишн. Охуенная динова защита — единственная, какая у него есть. Кроули знал, ну еще бы, Дин по глазам видел. Но тот молчал почему-то, хер там проссышь, по каким причинам. Дин был готов обороняться, если что, да только вот что удивительно: пакостных намеков от местного короля было даже меньше, чем от ангелов. Демоны лгут — Дин всегда был наготове. На Каине он споткнулся. Не хер собачий — принц Ада, любите и жалуйте, и нате подарочек — нож из челюсти осла — звучит настолько же смешно, насколько на деле страшно. Каин понял. Может, не все и не до конца, но они оба были явно не без греха про братьев. Рыбак рыбака. Иначе метка не приняла бы Дина, как родного, вписавшись в предплечье, словно всегда там была. Клинок бы не принял. Старшему Винчестеру было откровенно насрано, что за высокоморальные терки были у Каина с братом, а тот только и мог, что грозно и таинственно молчать, библейская королева драмы. Дин, единственное, надеялся, что Каин ошибся с выбором. Первый убийца смотрел со скепсисом и мрачным выражением собственного превосходства на иконописном ебле, мол, если я не смог сдержаться, то ты-то. Ты-то. Дину охота было ответить придурку неким международным жестом, плюнуть ядом «а вот выкуси, урод». Ни хрена он не понял. Дин сдерживался, он сдерживается большую часть жизни. С меткой он справится. А в итоге... ну. Сэм. Неслучившийся динов Авель. Сэм гасит жажду метки своей кровью. /какая тонкая, блядь, ирония/ Огибает ее, вздувшуюся, раскаленную, пульсирующую убитьубитьубить, холодными пальцами, и этот грохот в голове понемногу становится тише. По крайней мере, не совсем перебивает голос Сэма. Дин строит свою церковь — внутри бункера. Маленький Ватикан под землей, заклятиями и броней усиленных стен — на бога тут надежды нет, плавали, знаем. Пусть и дальше блещет своим отсутствием, мудло с вуайеризмом. Фрэнк Дэверо явно был по образу и подобию. Нет. У Дина там Сэм. Его библиотека и артефакты, бережно оцифровываемый архив. Кроличья еда в холодильнике, морковка всякая, тофу — гребаный же стыд. Тщательно подтянутые саморезы любимого кресла, чтобы ножки не шатались. Шампунь с фруктовым запахом. Убавленная громкость. Фланель — вместо плащаницы. Пиво — вместо вина. Своя кровь — вместо его, всегда, когда это возможно. Старательно избегаемое то место на узорчатом паркете, куда упало тело Кевина с выжженными глазами. Еженощные, ежевечерние, ежевсевремябезперерывные молитвы. В основном это /Будь в порядке Возвращайся скорее Привези пирог Прости меня/ Дин Винчестер учится говорить вслух о том, что чувствует, и это — исповеди: Он говорит: господи, боже, чувак, ты же пиздец. Он говорит: каким красивым ты вырос, ты глянь только. Хоть сейчас в рекламу или на подиум. Или в порно. Ты был бы так хорош в порно, умереть просто. Я бы точно умер раньше, чем увидел. Я сдох бы от ревности в ту же секунду. И всю вечность в аду я жалел бы, что ничего не видел. Ты проклятье, ты девочка из «Звонка» наоборот. Ты такой красивый. Он говорит: я облажался, снова, всегда. Я стабилен, как экономический спад, как тяжелое состояние. Я старался не быть таким мудаком, как отец. Я старался, веришь, каждую секунду. У меня невхерственно получилось. Я — намного хуже. Он говорит: я не спас тебя, ни разу по-настоящему не смог тебя спасти. Он говорит: нет. Однажды — смог. Могу. От себя. Он говорит: я хочу тебя так, что у меня сохнет в глотке и пальцы трясутся, я толком прицелиться не могу. Я трясусь, блядь, весь, у меня зрение нахер идет — я ничего, кроме тебя не вижу. У меня сердце стучит, как Дэйв Ломбардо на бочке, а когда ты прикасаешься ко мне, я готов начать умолять, чтобы ты не отпускал меня еще хоть минуту, хоть секунду, хотьскольконибудьпожалуйста Я хочу тебя так, что одновременно хочу влезть тебе под кожу и сбежать от тебя в Антарктиду к пингвинам. Даже если их там нет. Он говорит: я хочу тебя уже больше двадцати лет. Нет, ты предствавь только, ну рехнуться же, больше двадцати лет, чувак, мне за сорок, а все туда же. И даже слабее не стало. Он говорит: чувак, я твой брат. Он говорит: чувак, это пиздец. Он говорит: я люблю тебя так, что мне плевать на пиздец. Если ты будешь верить в меня, я смогу все. Он говорит: Сэмми. Он говорит: - Хэй, Сэм, не слышал, как ты вернулся.