Часть 1
31 июля 2020 г., 00:42
Неспокойно стало в тридевятом царстве, мрачно. Петухи по утрам боялись кукарекать, рак на горе не свистел с прошлого месяца, дождик волшебный в четверг не шел, люд в церкви толпился, причащаясь активнее, чем обычно, раз возможность такая появилась — два бочонка кагора с погреба вытащили и просфор напекли побольше, дабы на всех «святой пищи» про запас было.
Попы за головы хватались, ризами пот холодный вытирали, не зная, как дармоедов паству верующую по домам отправить, даже спасение и отпущение грехов всем раньше положенного обещали.
Так ведь все равно не расходились — боязно им, видите ли.
Смутное время Ваня застал, смутное. Да ему-то что? Младший из трех царевичей, еще и дураком за глаза кличут. Целый день то граблями в саду машет, то огород царский вскапывает, то с конюхом сено для лошадок таскает — чай не проблема. Пользы от него в делах политических, что оторви и выкинь, а тут хоть на благо общества трудится.
Вот братья у него о-го-го! Книжки ученные читают, мудрости набираются, за столом речи непонятные, возвышенные ведут, один перед другим красуются. Кафтаны у них по последней моде сшитые, усы чернявые крученные, кудри шелковые — девки так и вздыхают по ним украдкой, заглядываются-любуются, надеются, что выберут какую себе в пару.
Лодыри и пустозвоны они, если честно, да не об этом речь пойдет.
Беда в тридевятом царстве приключилась: повадился кто-то в саду яблоки втихую обносить, а те все сортовые, считанные-пересчитанные, с производственными штампами. Государственное достояние, как-никак! Двоих среди недели не досчитались, так пришлось наспех из сундука заветного свиток с указом о престолонаследии доставать… на всякий случай.
Царь-батюшка медовухи в лечебных целях хлебнул и шиш сыновьям показал, мол, не дождетесь!
Всех жителей с пристрастием допросили, письма гневные соседям разослали, чуть ли не войной пойти грозились — без толку. Не признаются, аспиды!
Не может батюшка тепереча ни есть, ни спать, пока ворюгу окаянного не поймают, да не бросят в темницу сырую, тараканам мадагаскарским — вождем аборигенов по пьяни подаренным — на съедение.
Захворал на всю голову и остальным спуску не дает. Уже и к бабке Авдотье на болота его водили, вдруг кто кручину навел аль чего по хуже?
Обкатала она болезненного яичком свежим, свечой над седой чуприной поводила, посмотрела на пламя ровное, сплюнула и прошамкала ртом беззубым, что скрягу такого только могила исправит — за яблоко удавится.
Ох и разгневался батюшка! Живо напомнил ей о неучтенной пристройке хозяйственной и уклонении от податей, счет обещался выставить за двенадцать лет. Еле ноги унесли, пока бабка их всех в козлят не обратила.
— Царь-батюшка, чай не бяда: двойко яблок не досчитались? Вон их сколько у тебя!
— Сегодня пару яблочек, а завтра казну из-под носа уведут! Вот когда у тебя свой сад будет, вот тогда я и посмотрю, какими соловьями запоешь! Вот те крест — днем и ночью сторожить будешь, чтобы никакая полевка мимо не прошмыгнула!
Ваня, собственно говоря, не понимал зачем ему сад, если у него и терема-то своего нет. В сарае летом живет иль на сеновале, коли душно ему станет, невмоготу жарко.
Тут-то его братья под ручки белые и подловили.
— Ты это, Иван, топай давай. Твоя очередь дежурство нести.
Вздохнул он тяжко от несправедливости такой, отряхнул с кафтана соломинку, шапку на сторону сдвинул. Станется ли с ними спорить? Итак ославили на все царство, сплетню среди люду пустили, что его с люльки в младенчестве роняли. А молва она такая — от одного другому, и докажи потом, что ты не лошадь, даже если в ее стойле спишь.
Делать нечего — пришлось идти.
***
Просидел Ваня до полуночи под яблоней, то одной рукой голову подопрет, то другой — ей-ей в сон склонит, и вся служба коту говорящему под хвост пойдет. И так крутился, и так вертелся, места спокойного не находя. Нет больше мочи с собой бороться, понадеялся, что у воришки совесть проснулась и до утра теперь, поганка шустрая, не явится. Только примостился поудобнее, глаза усталые прикрыл, как полыхнет огнем колдовским, на верству землю, аки днем осветит — так он на ноги и вскочил, позабыв обо всем. Смотрит, несется прямиком на него птица большущая, с человека ростом, еще и необычная такая: перья золотом блестят, крыльями ветер гоняет, в клюве яблоко сорванное торчит. Явилась-таки, не запылилась. — Ну я тебе сейчас покажу! Зажмурился царевич крепко, да и бросился наперерез — вдруг схватить супостата сумеет… Что-то пошло не так. Поймать-то он ее поймал, да только не за хвост явно. Побоялся Ваня посмотреть, за что рукой держался, перехватил только покрепче — привычка с детства такая, чтобы остолопы старшие снедь али цацку подаренную не отобрали, а-то они горазды. Добро, что в рот не потащил, а-то уж совсем неловко было бы. То ли мужик, то ли баба в перьях — пойми с первого взгляда, что за чудо-юдо перед тобой — не из робкого десятка оказался, даже прикрываться не стал, только взглядом снизу вверх снизал, бровь светлую удивленно вскинул и кашлянул, явно на что-то намекая. Ваня с детства дипломатии обучен не был, а потому таращился на него, как барашек на ворота новые, ладные, и не понимал, чей он от него хочет. Надоело мужику, видать, в гляделки играть, решил с претензией выступить: — Ты куда это граблю свою примостил, придурок? — Куда хочу, туда и мощю! — зардевшись, выпалил царевич, но руку убрал, еще и за спину ее спрятал от греха подальше. — Нечего по чужому саду голышом ходить, да добром перед честным людом светить! — На кой честному люду ночью тут шататься, коли ему спать положено? Аль ты делами срамными занимался, бесстыдник? Опешил Ваня от такой наглости, аж в глазах потемнело. Мало того, что его родичи дураком прозвали, так теперь и этот ещё обзываться будет?! — Ах бесстыдник?! Ну погоди: сейчас мы тебя в темницу к тараканам шипящим отправим! — За что это? — Добро государственное расхищаете. — Чего? — Яблоки воруете. Вот как позову сейчас стражу, так они тебе покажут, эксгибиционист, где раки зимуют! Подуспокоился царевич, храбрости набравшись. Гдей это Жар-птица — жопа куриная, да и только. Три пера огненных торчат, место срамное сзади прикрывая, зато спереди… Ваня старался вниз не смотреть, вверх тоже, а-то ему от глаз карих как-то жарко становилось, словно кто печку в тереме растопил. Расхорохорился мужик, протянул обиженно: — Яблочка пожалел, что ли? — Не пожалел, но царь-батюшка наказал вора поймать и к ответу призвать, чтобы другим неповадно было. — Ясно мне теперь все… А ты значит, молодец бравый, сам меня изловить вызвался? За державу свою постоять решил? — Как будто мя спрашивал кто? Пригорюнился Ваня, голову на грудь уронил, красным сапожком землю колупает. Тоскливо на сердце стало, в груди заныло. Что им жалко действительно? Вон их сколько висит, было бы кому есть! Все равно часть на уксус пустят… — Вот и меня не спрашивают. Слетай, принеси. Я ему что — голубь почтовый? Наладил бы с твоим батюшкой экспорт яблочный, коль он к ним так охоч! Понял он, что сама доля их свела, пленников эксплуататоров злостных. Обидно стало до слез, когда батюшку и братьев вспомнил. Пожелал им, чтобы грибочками моченными подавились, рабовладельцы проклятые. — Слушай, царевич, а давай-ка махнем к знакомому моему на Буян? У них там ол инклюзив, фирмочка своя охранная, птичьи бои на морском побережье, белка каждому по изумруду памятному выдает. Призадумался он, а что терять-то? Так хоть с куриной жопой на островах заморских теплых отдохнет. Плюнул Ваня, да и согласился. Очень царь-батюшка удивился, когда утром ни яблок, ни сына младшего не сыскал.
