По ту сторону Железного Леса

* Аббат Уиклоу задумчиво укусил кончик пера, которым только что подписал указ — подписал от имени Папы, на минуточку. Плачущего Монаха, живым или мертвым, доставить, донести о передвижении — не важно. Поймать. Те, кто предоставит ослушнику убежище, или окажет помощь, будут сожжены. Да, Красные Паладины уже начали охоту на него, но простой люд так же должен знать, что некогда служитель церкви стал преступником. С одной стороны, Уиклоу был раздосадован: Плачущий дрался на порядок искуснее его стражей Троицы. И аббат охотно предложил бы Ланселоту давать братьям уроки, но с другой стороны, был нюанс. Пепельный повиновался зову — совести, крови, жалости, человечности, и теперь ни паладины, ни Братья Троицы не имели права оставлять в живых того, кто мог запросто слить все явки и пароли восстанию фэйри. А ещё этот проклятый мальчишка! Из-за него ледяное сердце самого жестокого и талантливого в христианской армии убийцы начало таять, как сосулька в ясный день. Аббат вздохнул, свернул свежеподписанный указ в трубочку, сунул его в кожаный тубус и протянул стражу в золотой маске:  — Распространить. * Через пять сотен лет Эрнест Сетон-Томпсон напишет, что загнанное животное, в попытке скрыться от преследователя, доверит свою жизнь любому встречному — кролик спрячется от койота в стаде коров, а бегущий от своры гончих лис юркнет в человеческое жильё и прыгнет на руки ребенку. Эти двое поступили приблизительно так же. Ланселот понимал, что кто-либо из фэйри вряд ли их впустит, уж слишком они все наслышаны о его кровавых подвигах, а вот с людьми можно было рискнуть. Следовало только отыскать того, кто наверняка проявит сочувствие. Желательно, если это будет барышня — они сердобольны. —…Миледи, прошу! — Плачущий оскалился, борясь с волной боли меж ребер, — Укройте нас на одну ночь! — Если эта девчонка сейчас просто запрет дверь, приказав волкодаву разорвать в клочья их обоих, то он, Ланселот, не удивится. Эви, словно прочитав мысли непрошеного гостя, тут же запустил клыки в край его плаща, мотая ушастой головой и визгливо рыча: одно слово хозяйки, и он приступит к более кровавым действиям. Эльга отшатнулась и попыталась захлопнуть дверь, но мальчишка сунулся вперед:  — Пожалуйста, тётенька! Я очень вас прошу! — Белка при иных обстоятельствах умело включал «сюсипушность», играя на чувствах окружающих женщин, если ему что-либо нужно было выпросить, но сейчас надрыв и страх были совершенно искренними — Помогите нам, пожалуйста! Девушка, пропустив «тётеньку» мимо ушей, бросила взгляд на мелкого: на лице мальчика были такие красноречивые мольба и отчаяние, а в ясных детских глазах что-то так горько блеснуло, что рыжая на мгновение сама чуть не зарыдала. С одной стороны, Плачущий Монах не представлял для неё угрозы: не было причины её убивать. С другой, визит Красных Паладинов в город ясно дал понять, что Плачущий — не самый желанный гость для любого из горожан. И вот он, потрепанный, едва стоящий на ногах, с потухшим взглядом, просит помощи.  — Спрячь мальчишку! — Ланселот хотел добавить «Не бери грех на душу», но к горлу подступила тошнота, и Монаху пришлось стиснуть зубы, чтобы случайно не вывернуть желчь из и так пустого желудка на ночную сорочку хозяйки дома.  — Эви, место! — короткий окрик заставил волкодава отпустить плащ гостя, и пёс, страшно рыча, отошел, не спуская глаз с незнакомых людей, пахнущих чужой смертью. Эльга чуть посторонилась:  — В дом. Быстро. Белка, все так же поддерживая Монаха поперек корпуса, помог тому шагнуть за порог. Рыжая заперла дверь, и тут же Плачущий рухнул на колени.  — Да чтоб вас! — девчонка выругалась. Нет, если он сейчас тут сдохнет, мальчишка сделает виноватой её и, ненароком, перережет горло. Братьями Гюнтерами его не запугаешь: братья далеко, а мелкий здесь, и сейчас.  — Помоги ему, он умирает! — что-что, а нагнетать Белка тоже умел.  — Так, может, не будем ему мешать? — огрызнулась Гюнтер, обходя осевшую на пол темную фигуру гостя по большой дуге — Сделаем его конец максимально умиротворенным! Персиваль не выдержал:  — ХРИСТА РАДИ! Эльга фыркнула и шагнула ближе. Протянула руку, сорвала с поникших плеч Монаха плащ.  — Что с ним случилось? Белка подскочил под руку:  — С ним случились Братья Троицы, — и не без гордости добавил — Он убил их всех!  — Мы убили, — хрипло отозвался Ланселот, силясь встать. Гюнтер судорожно вздохнула: с каждой секундой становилось всё веселее.  — Как тебя зовут, мальчик? Белка поморщился:  — Персиваль. Но лучше называй меня Белкой! Его, — пацан кивком указал на спутника —…зовут Ланселот!  — Отлично. Я — Эльга. Вот, что, Персиваль-Белка, — рыжая засучила рукава — Так уж и быть, я спрячу вас. И даже подлечу ваши косточки, как смогу. Но как только твой плачущий брат сможет стоять на ногах, вы вымететесь из моего дома, и никогда больше не появитесь в городе! А теперь, — пересилив страх, она склонилась над Монахом и подхватила его под руки, так, чтобы тот опирался на неё — Помоги мне затащить его наверх! Повторять не понадобилось. Мальчик пристроился с другой стороны, и вдвоем они повели Плачущего на второй этаж. Меч на поясе гостя больно уперся Эльге в бок, и это ещё сильнее рассердило певичку:  — Да чтоб вас!.. Поленья в камине ещё не прогорели до конца, но полумрака опочивальни для глаз не было достаточно. Эльга и Персиваль уложили Плачущего на хозяйскую постель, и Гюнтер скомандовала мальчику: — Спустись вниз, от лестницы направо будет дверь в кухню. Там на буфете ты найдешь большой масляный светильник. Принеси мне. Белка тут же бросился исполнять. Эльга стащила с Ланселота сапоги и распустила замшевый ворот его куртки. Дальше возникла проблема: мужчину следовало посадить, а без помощи мальчика сделать это было сложно. Персиваль вернулся с уже зажженным светильником, поставил его на сундук у постели — теперь другое дело. Теперь было видно каждый ошметок засохшей крови на обоих гостях. — Помоги его усадить, — девушка уперлась плечом в плечо Монаха, стараясь не делать резких движений — Только медленно! Мальчик проделал то же самое с другой стороны, и они усадили Плачущего. Тот слабо отозвался: — Можно было просто попросить меня, я бы сам… — Сам ты сейчас можешь только преставиться в Царство Небесное, — сердито зашипела Эльга, стаскивая с него курточку, и тут же осеклась — Так, а это что такое? Куртка и рубашка слиплись в одно багровое целое. — Понятно. Снимаем всё целиком. Не без помощи Персиваля рыжая стащила с Ланселота одежду, оставив его только в штанах. Спина выглядела ужасно: одни разрывы на коже заметно воспалились, некоторые раскрылись, обнажая плоть, другие взялись кровавыми корками. По всему телу красовались жуткого вида кровоподтеки и синяки, больше всего было на груди и боках. — Проклятье. Кладем его на бок! — и тут Эльга задумалась. Её лекарские навыки ограничивались «от кашля — девясил, от воспалений — ромашка и череда, от женских проблем — отвар пастушьей сумки, от головной боли — массаж, кипрей-трава и мята». Травы у неё в закромах были. Но в случае с Плачущим Монахом, с его площадью пораженных участков тела, нужно было просто вытряхнуть на него всё и сразу. А если у него и впрямь переломаны рёбра, максимум, что она сможет сделать — наложить тугую повязку. А вдруг сломанные кости повредили внутренности мужчины? — Тебе больно дышать? — Гюнтер склонилась над лицом Плачущего. Тот отрицательно качнул головой и сипло огрызнулся: — Нет, леди, только если смеюсь, знаете ли! — Тогда ограничимся повязкой. Если что, — она издевательски ухмыльнулась — Будешь носить мой корсет. Потому, что я без понятия, как распознать перелом. Тебя бы к лекарю!.. Рыжая метнулась к завешенной шторой нише в стене, выудила оттуда глиняный таз. Поставила на середину комнаты, потянулась к дровнице, выбрала пару небольших деревяшек, сунула в таз. Затем вернулась к нише и выволокла оттуда ваган из тонкого металла. Белка, открыв рот, наблюдал за её действиями. — Спустись, пожалуйста, на кухню, — Эльга подобрала подол сорочки и завязала его на коленях — Как пройдешь её, упрешься в двери кладовой. В кладовой увидишь низкий шкаф, открой его, там будет мешок с разнотравьем. Принеси его мне! Вдвоем они устремились вниз. Мальчик — в кладовую, рыжая — за ведром. За углом дома в огромной бочке нужно было набрать воды. Гюнтер решила на глаз: кто знает, поместится ли высокий мужчина в ваган, который девушка когда-то купила для себя, на свой рост, и сколько нужно будет чистой воды. Белка притащил разнотравие наверх. Вернувшись с первым ведром, Эльга кивнула на ваган: — Высыпай половину! Персиваль развязал шнурок, перехватывающий горловину мешка, и от души сыпанул в ваган высушенные стебли. Гюнтер сделала ставку именно на смесь ромашки, череды и календулы. Вылив одно ведро, девушка отправилась за следующим. * Сестра Айрис повертела в руках копию указа аббата, сложила грубый свиток и поднялась из-за стола. Огонек свечи из красного угла кельи отразился в юрких глазках юной стражницы Троицы. Она принесет аббату Уиклоу голову Монаха. И голову мальчишки, заодно. Зло должно получить по заслугам. * Наполнив ваган водой, Гюнтер развела огонь в глиняном тазу и сунула его под ваган. Теперь оставалось подождать, пока вода начнет закипать, а затем дать ванне из трав остыть. И засунуть в неё пациента. А пока что можно было заняться Белкой. Эльга принесла рубаху и штаны одного из своих братьев: — Вот, будут велики, но завтра я подрублю, чтоб было впору. Переоденься-ка. Персиваль смущенно юркнул в темноту лестницы, предпочтя переодеться подальше от глаз нечаянной благодетельницы. Рубашка доходила до колен, штаны оказались в два раза длиннее ног мальчишки, рукава и штанины пришлось закатить, но каким-либо образом возмущаться у Белки и мысли не было. Одежда была льняная, и оказалась очень приятна телу. Вернувшись обратно, Белка позволил Эльге осмотреть его ссадины на голове. — Так, — девушка взяла полотенце, смочила его в вагане, давая ткани пропитаться горячим отваром трав, и сунула мальчику — Вот, держи до тех пор, пока не почувствуешь, что полотенце начало высыхать. Персиваль послушно уселся на краю постели, придерживая у лба компресс. На какую-то долю мгновения на рыжую снова нахлынула жалость. Нет, ну, подумала она, вы посмотрите только, такой маленький, а уже настрадался! Как только Плачущий окажется в вагане, она как следует накормит мелкого. Гюнтер обошла ваган, вытащила из-под него глиняный очаг: следовало дать металлу остыть. Затем обогнула постель, под недовольное покашливание Ланселота стащила с него штаны, оставив Плачущего в исподнем, и кивнула мальчику: — Перед тем, как сменить компресс, поможешь опустить его в воду? Белка кивнул. Ланселот приоткрыл глаза и хрипло выдохнул: — Ты ведьма? — Что? — Эльга вздрогнула — Нет, конечно! — Ты живешь одна? — Персиваль поерзал, устраиваясь поудобнее. Гюнтер пожала плечами: — Да, я живу одна. Но регулярно меня навещают братья. Я попрошу их привезти врачевателя, того, что не будет болтать. Персиваль осторожно уточнил: — И у тебя нет ни мужа, ни детей? Что случилось? Эльга насупилась. С ней случилось нежелание в свои пятнадцать лет быть той, кем её хотели видеть родители. Там, на берегах вандалов, ей выбрали женихов, определяли будущее. Разбойничья община хотела видеть в ней жену-мать-хозяйку, но Эльга, упросив братьев, сбежала, чтобы воплощать стремление жить с своё удовольствие: петь, собирать восторженных слушателей, путешествовать, слагать сказки. Братья уступили. Нет, конечно, Эльга допускала появление в её жизни семьи. Но, быть может, как-нибудь потом. — Ничего не случилось, я к этому не стремлюсь. — Ты уверена, что сказала правду, о том, что ты не ведьма? — снова подал голос Ланселот. Гюнтер фыркнула, попробовала край вагана, проверила, не обжигает ли вода, и кивнула Белке: — Давай полотенце. Мальчик протянул сверток ткани девушке, та снова намочила его, отжала, повязала вокруг лба мелкому, и повернулась к Ланселоту: — А теперь очередь этого. Давай, под подмышки, и осторожно опускаем! Плачущий Монах позволил усадить себя в ваган, расплескав воду. Вытянуть ноги не получилось, но Эльга проследила, чтобы отвар целиком покрыл туловище. Горячая нега приятно разлилась по уставшему телу. *