Мой своенравный сын

      Под его руками сияет благодать, и гладь воды вибрирует, когда Он осторожно касается её пальцами. Руки проникают под воду и медленно двигаются по кругу, погружаясь и выныривая. Бог поджимает губы, отряхивая горячие капли с руки, и кивает, приговаривая что-то о предпочитаемой температуре воды. Слышит, как со стороны доносится неразборчивое бормотание и шорох одежды.              Бог любит всех своих детей.              Даже тех, кто закатывает глаза, залезая в овальную керамическую ванну, отталкивая руку помощи. Тех, кто отводит взгляд, замечая улыбку. И тех, кто фыркает: «позёр», когда амулет на шее, погружённый в воду, начинает ярко светиться.              И Он проявляет свою любовь ласковым взглядом, проникающим вглубь души; деликатной улыбкой, адресованной лишь единственному созданию; невесомым прикосновением к плечам, от которого по коже бегут мурашки. Он притягивает жилистое тело к себе и бережно обнимает за плечи, гладит кончиками пальцев по предплечьям, помогает приподняться и оседлать свои бёдра.              Он шепчет что-то о созвездии Ориона, касаясь пальцами веснушек на плечах. Проводит от одной бледной точки к другой, и рассказывает, рассказывает, рассказывает. Островок ногтя надавливает на кожу и ведёт по коже, а тёплые мягкие губы всё шепчут, рассказывают, объясняют.              Человеческое сознание улавливает лишь обрывки фраз, слышит, как низкий голос шепчет совсем рядом с ухом: «Орион тоже был охотником», и упускает окончание фразы, отдаваясь потоку собственных мыслей и забот. Морщинки в уголках глаз разглаживаются от прикосновения тёплых пальцев к вискам, и тревожные мысли начинают уходить под влиянием благодати, истекающей из кончиков пальцев божьих рук напрямую в сознание.              — Ты всегда был одним из моих любимых созданий, — продолжает ласково шептать Бог, поглядывая из-под приоткрытых расслабленных ресниц.              Его руки скользят вниз по плечам, успокаивают, аккуратно прижимают к себе, и охотник поддаётся, опускает голову на чужое плечо, льнёт ближе, подставляет лопатки тёплым рукам. И слышит, как пророк шепчет, шепчет, шепчет.              Непрерывно звучащая колыбельная из молитв становится тише и почти затихает, прекращая резонировать по черепной коробке, и Чак выдыхает, прикрывает глаза, ведёт руками по спине более ощутимо, оглаживает пальцами каждое ребро. И Он ощущает, как человеческое тело напрягается, жмётся теснее, едва ощутимо подрагивает.              — Холодно? — спрашивает пророк и опускает руки в воду, на ощупь определяя температуру.              — Руки верни.              Бог тихо смеётся и царапает плечо неаккуратной бородой на подбородке. Прижимается губами к коже и продолжает выводить пальцами на спине узоры созвездий. Он начинает тихо напевать что-то, и улыбается, сбивается с ритма мелодии, когда охотник шипит на него, требуя не нарушать тишину.              Среди потока мыслей, прекративших волновать человека, остаётся лишь одна. Он обходит её со всех сторон, избегает, уходит от неё в самые отдалённые уголки сознания и снова возвращается.              — Он будет в порядке, — слышит охотник и встревоженно поднимает взгляд. В лазурных глазах напротив он читает свою собственную исповедь.              — Не говори так, словно тебе не всё равно.              — Ладно, — Чак пожимает плечами, не утаивая очевидное. Знает, что сказанного уже достаточно, чтобы прогнать из мыслей человека мятежный элемент. Чувствует, как руки обнимают за шею, а губы тянутся за поцелуем.              И Бог выражает свою любовь ответным касанием. Ведёт по рёбрам руками и останавливается на узких бёдрах.              — Давай уже, мне неудобно, — возмущается Дин, но шепчет тихо и ласково. И пророк не спорит.              Он входит медленно, не делая пауз, и закрывает глаза, сжимает пальцы на ягодицах. Дышит глубоко и размеренно, прекращая наблюдать и переключаясь исключительно на ощущения.              Охотник обращает лицо к потолку и щурится от света, поднимает бёдра и медленно опускается. Спокойный, неторопливый ритм начинает учащаться, когда Винчестер открывает глаза. Он ловит ответный взгляд и не может отвести глаз, погружаясь в синеву, пока Бог направляет движения его бёдер, проникает с каждым разом всё глубже.              Дин шипит и сжимает зубы, тянется рукой к собственной эрегированной плоти, но ощущает чужую мягкую ладонь прежде, чем успевает коснуться. Накрывает руку своей и направляет, создавая иллюзию контроля.              От ускоряющихся движений Дину кажется, что всё божественное иссякает из процесса. Он снова начинает думать, и это заставляет охотника самостоятельно ускоряться, сжимать чужую руку на своём члене, желая, чтобы всё скорее закончилось. Чак рычит и утыкается лбом в плечо Винчестера, замедляется, переводит дыхание, и эфемерный образ Бога тает в глазах человека. Дин отворачивается, переводит взгляд на стену, заставляет себя думать о чём-то другом. Не о кудрявых волосах, к которым невольно тянется рука, не о чужих сильных пальцах, сжимающих его бедро, не о ряде зубов, оставивших блеклый след на плече. Он чувствует, как человеческое тело Бога под ним срывается на безжалостный ритм, насаживая его на член глубже и быстрее, мажет губами по шее. Ощущает, как рука в несколько движений доводит его до разрядки, заставляя выгнуть спину, сжаться, зажмурить глаза.              Охотник не слышит, чьё имя он отчаянно шепчет, к кому обращается в безмолвной молитве.              Мир гаснет и снова загорается, когда Его тело начинает источать безудержные потоки благодати. Вода искрится и сияет, а мощная энергия окутывает плечи.              Дин делает над собой усилие и открывает глаза, смотрит на белые нити, тянущиеся сквозь лазурь на радужке, и отпускает своё сознание: тянется губами вперёд и целует лицо, источающее свет, пытается коснуться руками каждого участка тела, к которому может дотянуться, прислушивается к тихому голосу, шепчущему что-то на древнем языке.              Пляска света и энергии постепенно иссякает, и человек беспомощно опускается на грудь Бога. Каждая клетка человеческого тела ощущает насыщение божественной энергией, и Дин верит, что этого хватит, чтобы продержаться ещё какое-то время. Сознание окончательно очищается от накопившихся тревожных мыслей и забот, и Винчестер может сделать глубокий вдох. И выдох.              — Благословляю тебя, мой своенравный сын.