Призраки прошлого

      Выстрел.       Ещё один.       Молодой, явно неопытный батарианский наёмник высовывается прямо под прицел. Гаррус поджимает мандибулы под шлемом. Ублюдки, похоже, здорово отчаялись, раз нанимают теперь всякий сброд с улиц, готовый за сотню-другую кредитов рискнуть головой, лишь бы не побираться на помойках или не отправляться в добровольное рабство.       На мосту смолкает чей-то крик и воцаряется относительная тишина. Снайпер, осев, приваливается к стене балкона. Можно немного передохнуть. Возможно, в последний раз. Гаррус не знает, как надолго его хватит, но с самого начала он твёрдо решает держаться до последней ампулы стимулятора, до последнего боеприпаса. Он смирился с закономерным исходом этого дня. Да не то чтобы задумывался даже о победе: он всегда был реалистом, склонным ожидать худшего. А тут и ждать нечего.       Горькая усмешка дерёт горло. Слова Кастиса Вакариана о том, что если его сын и имеет какой-либо талант, то это умение попадать в передряги, припоминаются как никогда вовремя. Ну, что ж, хотя бы теперь уже можно признать, что отец был прав. А ещё, Гаррус уверен, не исполнись в тот день ему семь лет от роду, родитель непременно бы добавил, что одно из таких приключений станет для его нерадивого отпрыска последним.       Раньше он боялся воспоминаний. Теперь, вполне осознавая, что его ждёт, Гаррус не препятствует своему свободному падению в них. Мандибулы прижимаются к челюсти плотнее, до боли, рука стискивает приклад винтовки. Но он тянется не за термообоймой для перезарядки, а к омнитулу. Занеся пальцы над голографическим интерфейсом связи, он замирает.       Память колет воспоминание куда болезненнее разочарованного взгляда отца, обиженного лица сестры и больной, назвавшей его чужим именем матери…       — Сержант Уильямс сказала: «все под богом ходим»… Не знаю, пыталась ли она меня в очередной раз оскорбить или дала напутствие.       Гаррус приваливается плечом к контейнеру с провизией и разводит жвалы в улыбке, забывая опять, что для человека это может выглядеть жутковато. Но Шепард дарит ему ответную улыбку.       — Думаю, второе, Гаррус, ведь со смыслом этого утверждения поспорить сложно – никто из нас не знает, как и когда наступит последний день. Можно… Ну, знаете, просто не успеть сделать что-то важное. Сходите к отцу. До отбытия два с половиной часа, без вас не улетим.       Капитан отправляет в рот какое-то земное лакомство, тут же отдавая оставшийся добрый кусок вьющейся у ног полосатой кошке. Гаррус усмехается. Эту зверюгу он видит здесь не впервые, и, похоже, обосновалась она в доках не просто так, а с расчётом на то, что Шепард, зачастившая на Цитадель в последнее время, всегда покормит животину. Добрая душа…       Капитан Шепард… Да нет же, просто Шепард. Почему-то запоминает Гаррус её именно такой – в гражданской одежде, с забранными в смешной пучок светлыми волосами, которые яростно сопротивляются удерживающей их резинке.       Не идеализированный солдат с агитационных плакатов Альянса, в броне N7 и с пустым суровым взглядом. Не командир и наставник. Не женщина даже – обычная человеческая девчонка. Широко распахнутые синие глаза смотрят на него с плохо скрываемым интересом.       Глаза не изменяют Шепард и тогда, когда на ней форма, а под ногами палуба «Нормандии» – выдают живущих в мире любопытство с добротой, не сломленные всем пережитым и увиденным дерьмом.       Как живая, стоит перед ним. Как живая…       Вакариан слышит новые движения внизу, и прежде чем схватить с пола термозаряды, всё же запускает канал связи с родным домом. Он рад услышать голос отца на другом конце, который то и дело перекрывают помехи пополам со звуками выстрелов.       «Ты бы одобрила, верно, Шепард? Жаль, похвалить тебе меня больше будет не за что на той стороне…»

***

      — Хей, здоровяк! О чём задумался?       Гаррус поворачивает голову, как раз вовремя, чтобы пронаблюдать манёвр Шепард. Изловчившись не пролить ни капли из своей бутылки, она перелезает через спинку дивана и опускается рядом с ним.       — Так, вспомнилось… — качнув головой, уходит от ответа турианец и соприкасается горлышком своей бутылки с протянутым вином капитана.       Стекло мягко звякает. Шепард не продолжает расспрос.       — Будем, — говорит она, прикладываясь к своей выпивке.       Он кивает, тоже отхлебнув немного передержанного, но вполне сносного напитка.       — Как ты? — спрашивает Гаррус, многозначительно глянув на подругу. — После сегодняшнего?       Шепард сдувает со лба непослушную прядку. Такой знакомый жест. Совсем не изменилась. Ну ещё бы, для неё этих двух лет просто не было.       — Если ты о Горизонте в целом, то расстроена. Столько людей… Чёрт, я ненавижу проигрывать, в нашей профессии это всегда жизней стоит. А если про штабс-капитана Аленко, — женщина делает ударение на новом звании своего бывшего лейтенанта-биотика, — то пошёл он в задницу.       Она улыбается. Невыразимо обаятельно, до ямочки на щеке. Гаррусу ничего не остается, как с облегчением усмехнуться в ответ.       — Только ещё раз порадовалась, что два года назад послала его в пешее эротическое путешествие, когда подкатывал. Что? Не делай вид, будто не знал, об этом трёпу было больше, чем о любовнице вашего советника, так меня всем под красавчика Кайдена уложить хотелось.       Вакариан маскирует смех под кашель, но, судя по лицу подруги, весьма неубедительно. Он делает небольшой глоток, едва не поперхнувшись, потому как под взглядом Шепард вернуть себе серьёзность совершенно не выходит.       — Знал, конечно, но больше к Лиаре склонялся, — парирует Гаррус, и на этот раз откашливаться приходится капитану.       Выражение её лица на мгновение как-то странно застывает, и он думает, не перегнул ли палку. Духи знают эти людские ритуалы в общении, она первой начала шутить на эту тему! Но Шепард тут же снова улыбается.       — Определённо предпочитаю быть в постели единственной обладательницей женских половых признаков, Вакариан, если ты понимаешь, о чём я.       Поразительно, как при отсутствии субгармоник она умеет играть голосом. Ему не без труда удаётся согнать с хребта прогуливающуюся там горячую лëгкость. А впрочем, дело, пожалуй, в тех самых пресловутых признаках, о которых сказала Шепард. Точнее, в том, что с некоторых пор они для Гарруса заимели куда больше значения, чем должны.       Они оба смеются, но веселье быстро сходит на нет.       — Если серьëзно… — Шепард задумчиво смотрит в иллюминатор смотровой палубы, где они решают устроить таймаут, — Аленко тут в своём праве. Да и в целом разделяю его отношение ко всему происходящему. Ты знаешь, я вовсе не в восторге от того, что работаю с «Цербером». Как ни крути словами, Гаррус, но в данный момент это так и есть.       — Не всë ли равно, — негромко отзывается Гаррус. — Шепард, я знаю, ты не всегда согласна с моим мнением насчёт того, что цель оправдывает средства. Но если ты сейчас здесь, значит, в этот раз и сама так думаешь. Стоит ли изводить себя на эту тему?       — Я не извожу вроде, — пожав плечом, она делает новый глоток своего алкоголя, — просто… Гадко от понимания, что мне это не нравится, а выбора нет. Меня учили, что выбор есть всегда, забыли только рассказать о тех случаях, когда этот выбор просто неприемлем.       Некоторое время они молчат. Гаррус не знает, о чём размышляет подруга, пока он собирается с мыслями, пододвигается к ней ближе и кладёт руку на плечо. Женщина не вздрагивает под его ладонью, только переводит на турианца взгляд.       — Знаешь, я просто думаю, что есть выбор правильный и нет. Но правильный – он редко бывает лёгким.       — Ты стал мудрее, — тихо отвечает она, долго посмотрев в глаза.       — Сочту за комплимент.       Шепард улыбается ему. Не так, как до этого. Одними уголками губ. Это одна из тех улыбок, в которой мало радости. Она устала. От этого дня, от необходимости принимать решения за власть имущих, от ответственности за судьбы окружающих и, возможно, ещё и просто от того, что всем насрать. Даже на этом корабле каждый норовит попросить у неё помощи в решении личных проблем. Включая его самого. И хоть бы кому эта женщина отказала?..       Гаррус буквально чувствует опустошëнность подруги. Его терзают стыд пополам с чувством, которому он не может дать названия. Оно заставляет его притянуть Шепард к себе, обнять за плечи. Чувство только усиливается, когда она, словно этого ожидая, прислоняется своей мягкой щекой к краю воротника.       — Прорвёмся, Шепард, — тихо говорит Вакариан в её макушку, не зная, что сказать ещё, не дав себе нести какую-нибудь неуместную чушь. — С «Цербером» разберёмся, когда основную проблему решим. А там, глядишь, до Кайдена дойдёт, что сегодня ты спасла и его зад тоже.       Женщина коротко смеëтся, прикрыв глаза. А затем отставляет в сторону недопитую бутылку и обхватывает Гарруса рукой поперёк груди, обнимая.       — Да шут с ним. У меня есть ты, доктор Чаквас и Джокер, которого в случае чего можно использовать как секретное оружие, вызывающее массовое кровотечение из ушей. Может, Тали подтянется. Здорово было бы ещё Рекса нам где-нибудь раздобыть, тогда я вообще буду спокойна. А вот по поводу Лиары Призрак делал двусмысленные намёки. Ей, бедной, везёт на плохую компанию. Сперва я, теперь Серый Посредник…       Обнимая Шепард крепче, Гаррус смеëтся. Несколько светлых прядок цепляется за край мандибулы. Почувствовав неладное, женщина изворачивается, помогая турианцу высвободить жвало из плена своих волос и тоже смеётся.       — Вот так, — говорит она, отцепляя последнюю прядь.       Шепард задевает пальцами край мандибулы, на мгновение задерживает прикосновение, и улыбка её гаснет. Гаррус с запозданием понимает, что перестал дышать и замер, придя в напряжение. Очевидно не подозревая истинной причины такой реакции, женщина убирает руку и скашивает взгляд на медицинскую повязку.       — Всё ещё болит? — негромко спрашивает она.       — Что… Нет. Нет, просто у свежих шрамов чувствительность выше.       Вакариан рад в душе, что нашлась такая удобная отговорка. Вгонять Шепард в краску пояснениями относительно особых мест на телах турианцев и прикосновений к ним никакого желания нет.       — Прости, — севшим голосом говорит подруга, и прежде чем он успевает отмахнуться, продолжает: — Мне правда жаль, что я пришла так поздно.       Гаррус даже слегка отстраняется от удивления. Ему и в голову не приходило, что Шепард может сожалеть об этом. Но вид у неё предельно серьёзный.       — Придумала же, — мотнув головой, отвечает он. — Шепард, честное слово, глупости говоришь. Ты пришла как раз вовремя, чтобы спасти мою шкуру. А это, — турианец указывает на свое лицо, — назовём платой за популярность у дамской половины кроганов. И вообще, может, если буду вести себя хорошо, они начнут исчезать, как твои.       — Некоторые шрамы сведёт разве что могила. По себе и знаю.       Она смотрит на него взглядом, тяжесть которого он ощущает почти физически. Гаррусу до боли хочется разделить тот груз, что камнем лежит на душе его обладательницы. И плевать на свой собственный.       Слов не находится. Совсем. И возразить нечего, и согласиться не поворачивается язык.       — Иди сюда, — глухо говорит Вакариан, притягивая Шепард обратно в объятия.       У неё холодные руки и плечи. Люди холоднее, он знает, что это нормально, но ничего не может сделать с отчаянным желанием притиснуть женщину к себе сильнее, снять с себя перчатки, рубашку, чтобы кожа к коже, чтобы отогрелась и не было этого жутковатого ощущения нехватки в ней жизни. Той, что она потеряла над Алкерой, которую так и не смог полностью вернуть ей «Цербер». Достань у него наглости, Гаррус так бы и сделал. Затащил бы Шепард к себе на колени, сжал бы в руках и не отпустил, пока не станет тёплой… Горячей…       Дыхание обдает лицевые пластины. Приоткрыв глаза, турианец понимает, что прижимается ко лбу Шепард своим. Первая же мысль – отстраниться немедленно. Но подруга совсем не возражает, молчит, замерев под его руками. И он не спешит прерывать мало что значащее для неё прикосновение, начисто сбивающее сердцебиение у него.       — Гаррус?       Спустя какое-то время Шепард немного отстраняется, выгоняя его из сумбурных мыслей.       — М?       — Что это означает? Вот это, — женщина невесомо касается пальцами его лба. — Я уже такое видела у турианцев, да не у кого было спросить.       — Это, — хрипит он, досадуя на предающие субгармоники, — вроде жеста, означающего близость. Духовную, физическую. Дословно им мы говорим: «Ты дорог мне, я с тобой».       — В смысле…       — Во многих смыслах, — быстро добавляет турианец. — Извини, не хотел тебя смутить. Это совершенно ни к чему не обязывает.       — Всё хорошо. Буду знать, чем вы поцелуи заменяете.       Теперь улыбка Шепард совершенно другая, мягкая, что ли, но есть в ней нечто, чего Гаррус прежде не замечал.       — Кто сказал, что это замена? — выдаёт он раньше, чем успевает дать себе мысленную команду заткнуться.       Шепард, чуть приподняв подбородок, заглядывает ему в глаза. В синих радужках блестит хорошо знакомое любопытство.       — Прости, но вы ведь, м-м… Не можете целоваться, разве нет?       — Ну, в понимании тех, кто делает это губами, наверное. Но подобного рода ласка у нас есть.       Она приоткрывает рот, словно намереваясь что-то сказать, но тут же закрывает. Гаррус никак не может понять по лицу женщины, что у неё на уме, а ещё собственный взгляд, зажив отдельной жизнью, начинает концентрироваться на её губах. Это пугает и раздражает одновременно.       Хмыкнув, Шепард улыбается, и опять по-новому. Ему жизни не хватит изучить всю палитру человеческой мимики. Она склоняется к нему обратно, легко и осторожно соприкасаясь своим лбом с его.       — Спасибо, — едва слышно говорит женщина, — за всë… И да. Два-один в пользу туриацев.       Усмехаясь, Гаррус давится воздухом. Он видит, как вздрагивают еë губы, чувствует, как едва, совсем легко она трëтся об него лбом, почти наверняка случайно. Но пространство начинает медленно расплываться, а тихие слова Шепард отдаются в такт ухающему в пол, куда-то под самую обшивку корабля сердцу.       — Может, покажешь? Для ровного счëта?..       «Сплю», — проносится в голове. Она не могла этого сказать. Не могла же?..       Шепард ещё раз мягко потирается лбом, смотрит из-под ресниц выжидающе, и, должно быть, просто шутит.       «Вам дорого обойдëтся эта шутка, капитан…»       Все мысли со свистом вылетают из головы. Ротовые пластины встречает упругая мягкость человеческих губ. Такая восхитительная в своей чуждости, такая желанная, что уже не оторваться.       Гул крови в висках прорезает звук скрипящего под когтями дерматина обивки дивана…       «Пьяный поцелуй, ничего больше… Чёрт тебя дери, Шепард! Чёрт тебя дери…»       На вкус она как креплëный алкоголь, сладкий, ударяющий в голову сразу и сильно. Провести языком по губам – тут же понятливо открывает их. Мягкий плоский язычок умело дразнит, играет, и отступает, давая ему полную свободу, позволяя, соблазняя…       «Кто кому показывает?..»       Он не выдерживает, урчит, ощущая пять тонких ловких пальцев под гребнем, переходит практически на рык, когда гладкие подушечки задевают особо чувствительную точку…       «Интересно, она сознательно напрашивается на то, чтобы её трахнули? Прямо на этом узком диване, под грëбаными камерами, со всеми вытекающими последствиями?..»       Эта мысль наконец отрезвляет. Гаррус, напоследок крепко прижавшись к ней ротовыми пластинами, отрывается от Шепард. Она, выдохнув, открывает глаза. На припухших губах играет улыбка, но женщина ничего не говорит. Только смотрит так, словно ответ на последний мысленный вопрос турианца утвердительный.       Вакариан ощущает нестерпимую потребность в большом глотке вина. «Это что сейчас было?» — трещит в голове с настойчивостью заклинившего рубильника. Но, прочистив горло, он только спрашивает:       — Ничья?       — Вполне, — хрипло отвечает Шепард, так же нашаривая позади себя бутылку, и жадно прикладывается к ней.       «Просто пьяны. Оба. Верно?..»

***

      В тот вечер они так и не говорят о случившемся. Да и вообще мало говорят. Но Гаррус видит, что Шепард попустило после Горизонта, и ему этого достаточно.       Он старается не придавать значения тому, что сделано на нетрезвую голову, да ещё и под эмоциональным напряжением. К тому же турианец уверен, что для подруги это был сиюминутный порыв.       Оттого неделю спустя, когда едва веря себе отпускает Сидониса, Вакариан теряется, понимая, что был не прав. Становится не по себе ещё больше от внезапного осознания, как много это значит для него самого.       Смешно и тошно: он, будучи взрослым мужиком, ведёт себя как подросток. Гаррусу трудно объяснить Шепард, а главное, себе, что это вовсе не смущение или долбаная неуверенность, подобная той, которую испытываешь, впервые вступая во взрослую жизнь. Он дорожит их дружбой. Дорожит ею. И это действительно первый раз в его жизни, когда Гаррус так боится кого-то потерять.       Но со временем у него получается. Это же Шепард, с ней ему никогда не бывает по-настоящему сложно.       И в день, когда Гаррус озвучивает свой страх, они становятся ближе, чем когда-либо…