Сказки

Генья вешает плед на стол, закрепляет тяжёлым учебником, берет младших и под стол залезает, сам чуть плед спиной задевая. Палец к губам прикладывает. — Мы в пещере, — шепчет, посмеиваясь, — пока не придет аники. Хотите сказку? Дети кивают, а самый младший на руках Геньи улыбается. Сестра, та, что постарше, сидит тихонько, она все знает, а остальных Генье предстоит отвлечь. — Жила на свете одна принцесса… — Генья сказки рассказывает плохо, не завораживает, но маленьким, в принципе, без разницы — они только от него и слышат их. На кухне раздается злой крик, дети ежатся, пока Генья рассказывает про этот свет и красоту принцессы. — И большой-большой, злой дракон, в чьих ноздрях полыхало пламя, эту принцессу из дома украл и охранял тщательно… Генья не морщится от звука разбитой посуды, только лишь мизинцем брату по носу проводит, мол, не бойся. — Да только принцесса оставила своему принцу славного рыцаря — то был ее старший сын, первенец, и говаривали, что не было на свете человека ловчее, сильнее и быстрее его! — Какой же классный рыцарь! — Слушай дальше… Генья радуется тому, что декабрьская ночь закрывает их комнатушку полностью, и тому, что единственный свет в комнате, где жили все сыновья, проникал сквозь дверь и щели в стенах. В темноте ничего не видно, как не видно детских слез, и Генья знает, что если бы увидел их — впал в панику, не стал бы их успокаивать, смеяться, улыбаться. — КАКИЕ ЖЕ ВЫ МРАЗИ!!! — раздается на кухне. Снова. — ЕДИНСТВЕННАЯ МРАЗЬ ТУТ — ЭТО ТЫ, УЕБИЩЕ! Генья вздыхает тяжело, младшего к себе ближе прижимает, и, пытаясь удавить дрожь в голосе, продолжает: — Рыцарь, который хотел спасти принцессу, пытался с драконом договориться. Он приходил к нему каждый раз, на рассвете, когда весь мир был на его стороне, и пытался уловками вывести его из замка, где томилась принцесса… — НЕ СМЕЙ ЕЕ, СУКА, ТРОГАТЬ! — ВЫ ЖИВЕТЕ В МОЕМ ДОМЕ, А, ЗНАЧИТ, ЦЕЛИКОМ МОИ! Я РЕШАЮ, ЧТО С ВАМИ ДЕЛАТЬ! Генья вздыхает снова. — Но тогда рыцарь сдался и решил сразиться со злым драконом… — Вперёд, рыцарь! Вперёд! Смешок. Генья рассказывает сказку торопливо, голос повышая, чувствуя, как руки трясутся, зная, что дрожь в голосе ни черта не подавил, под грохот за стенами и тиканье сломанных часов. А ведь завтра в школу. А ведь завтра тест. — Генья! Генья! Расскажи ещё! — Ложитесь спать. Сегодня будем спать в одной комнате, — Генья осторожно из-под стола вылезает. Сестра помогает ему детей спать уложить, и укладывает их, по головам гладит, пересказывает Геньину сказку, а сам он выходит из комнаты и осторожно по половицам ступает. Борьба у Санеми с отцом без криков, зато с дыханием тяжёлым, с дребезжанием посуды. — Мам, — женщина усталая, прижимая руку к себе, с кровью, по лицу размазанной, с мешками под глазами и уже не старающаяся улыбаться, — мам, пойдем, — хрипящим шепотом. Санеми Генью замечает, без разговоров отца пытается ударить так, чтоб тот отвлекся, и чуть ли не на руках мать отводить нужно в коридор. — Мам, я тут, — Генья зевает, берет руку, что мать сжала, — тебе ничего не сломали? Головой качает. — По носу? — Затылку и виску. — Пожалуйста, давай вызовем скорую, — прямо в глаза смотрит, умоляет, на коленях стоит буквально. — Нет. Нельзя… — Мам, это может быть серьезно. — Завтра вызовем. — КУДА ЭТА СУКА УШЛА?! — раздается рев, и мать с сыном сочувственно переглядываются. Убегать нет смысла. Генья не плачет — ему настолько больно, что сил нет. Убегать нет смысла. За ним слежка вечная, куда бы ни пошел — отец засечет, Санеми спасти постарается, но что может сделать тощий студент против двухметрового мужлана? Правильно, ничего. — Да что ты себе, блять, позволяешь?! — отец вскрикивает и ревёт прямо перед дверью, какой-никакой защитой служащей младшим, — я сказал ей там стоять, она должна была там стоять, а ты вечно лезешь, мудак! Генья смотрит безразлично. Генья просыпается только утром — блок против отца бесполезен. * * * — Откуда у тебя эти синяки? Почему ты постоянно с кем-то дерешься? Это неподобающе для ученика академии! — учительский голос четкий, строгий, но Генья лишь плечами пожимает. — И где твое домашнее задание? — Забыл сделать. — В которой раз ты забываешь? Тебя ведь так и исключить могут! — Мне очень жаль. Генья хочет сморщиться, плюнуть этому гадкому учителю в лицо, но-но-но. Танджиро с друзьями смотрят сочувственно. Генья садится за свою последнюю парту и хочет рыдать-рыдать-рыдать и взвыть волком, а потом впиться отцу в шею и драть, драть до тех пор, пока он не будет молить о пощаде, и не давать ему упасть в обморок — плоть горячую раздирать, останавливаться, из-под ногтей убирая мясо и кровь, и снова драть, дойти до ребер и изнутри ломать… Рот наполняется слюной, мозг — удовольствием, ведь как это, должно быть, приятно! Верно, отец? Верно, ведь я весь в тебя? Значит, мы оба садисты! Генья урок мысленно проводит где-то на кладбище, позоря могилу отца и радуясь спокойной жизни, замазывая сестринской тоналкой шрам на лице, чтобы в новую компанию влиться, понимая, что нихуя не смывается, и. И. — Генья, что случилось? — Зеницу, наклонившись, руки складывает на парте, рядом же падает Иноске и только Танджиро садится на стул аккуратно рядом. — Ничего. — Не ври. — Не доебывайся. — Скажи честно. Или напиши. — Все, сука, нормально! Или тоже хочешь по скуле получить?! Генья встает резко, стул чуть ли не падает, но из кабинета выходит в ближайший туалет и там в кабинке запирается. Божегосподиблять. Боже-господи-блять. Боже, Господи, почему не спас? Генья в собственной крови каждый день захлёбывается и на пару с Санеми всем пиздит, что он — уебок, по вечерам идущий в самые бомжатские районы города, если судить по речам учителей, но все, что Генья делает — придумывает сказки, представляет, что сам он просто-напросто в плену у злого монстра и в какой-то момент понимает, что единственный рыцарь в его жизни — смерть, и не важно, чья: родителя, семьи или его собственная. А какую реализовать легче? Хуй знает, поэтому Генья останавливается, когда стены его дома из-за угла вырастают смертоносной глыбой, на шаг отходит и лямку рюкзака сжимает. — Я не хочу домой, — хрипит, уходя назад, не дослушав какую-то очередную тупую шутку Зеницу, — не хочу. Одними губами и в горле пересохло и паника с головой накатывает. Ведь Генье никто сказок не расскажет, не успокоит, Генью будет трясти на холодном асфальте и слез не будет, ведь. Ведь. Зеницу триггерится сам, но лёгкую пощечину влепляет, мол, очнись, паникует, потому что такого раньше не было, а Генья в оцепенении вдавливает ногти в кожу ладони и в одну точку смотрит, губами повторяет: не хочу не хочу не хочу спасите. Да кто ж его, такого бедного, спасет? — Генья, блять, очнись! — Зеницу ему уже на ухо орет, жалеет, что воды и денег нет, сам сидит рядом и за плечи его придерживает, сжимает, мол, проснись, очнись. Поднять глаза на друга невозможно — сложно — Генья нихуя не видит и паникует только сильнее, но не повторяет ничего. Не спасут же? Помощи же не будет? Меня же убьют, да? — Слышишь меня? — Зеницу губу прикусывает и смотрит на Генью настолько ласково, насколько может, чуть улыбается осторожно. — Собирай вещи и уходи ко мне. Мы с дедой разберемся и поможем. Хорошо? — Пи… ишь… — говорить трудно в страхе животном, пред-после-каком-то-смертном, но Генья не верит. Не хочет. Не бывает так. Помощи не будет, он должен один тонуть в этом океане осколков тошнотворного-розового стекла, из которого строил замки, деревни и из которого плавил мечи и стрелы, и в этом стекле ему суждено задохнуться. Ведь сказки на то и сказки, чтобы не сбываться? Ведь похитили принцессу только для того, чтобы ее съесть? Наверное, думает Генья, зная, ч т о дома его ждёт. Наверное. Но ведь потерпеть всего минуту? Но ведь. Но ведь. Генья вскидывает голову и ревёт в голос. Зеницу паникует ещё сильнее. Почему? Зачем? У Геньи такого не было никогда. Рукой касается черных волос и гладит, мол, успокойся, ничего страшного, все пройдет, хэппи-энд… Дальше все как в тумане. Говорит, что созвонится перед тем, как зайти. Говорит, что больше не будет. Говорит, что у него все хорошо и это всего-навсего срыв, но. Зеницу надевает наушники и ждёт гудка, Генья не говорит ничего, пока Зеницу идёт домой самыми длинными путями. «Где ты шля…» — «В школе», — «Где стар…» — «На работе», — «Какого ху… Уеби… А вот твоя ма… Сдо… ТВАРЬ!» грохот. Зеницу сжимает зубы, мотает головой и думает, что лучше всё-таки вызывать полицию, но Генья же просил, но Генья же кричит, что исправится, что будет нормальным, что… Что. «Записываешь, мразь?!» «Я САМ!» — вопит истошно в трубку, вне контекста, так, что ни Зеницу, ни отец Геньи по ту сторону не понимают нихрена, и только паника Зеницу накрывает также, как и Генью, только возле двери квартиры и плакать Зеницу может вдоволь. «ЗАВАЛИСЬ!» Гудки. Зеницу понимает, насколько же он бесполезен. * * * С утра Генья в школу не приходит. Зеницу садится за третью парту, чувствует, как его трясет, а Танджиро и Иноске знают, блять, тоже молчат, не двигаются. Знают, что сейчас вот зайдет классрук, и им конец, и они сломаются, а весь класс, знаете, смеётся. Они же не знают. Они же. Слез нет. Почему-то. Зеницу открывает диалог с Геньей: там восемьдесят, кажется, непрочитанных, везде-везде-везде — вчерашняя истерика, а выше. Выше. Полосочки голосовых в память врезаются: вчера Зеницу их слушал, вчера Зеницу тянул руку к двери, вчера-вчера-вчера. Какой же я, блять, бесполезный. «Был вчера в девять двадцать семь». Был. Стук шагов за спиной заставляет Зеницу съежиться, вжать голову в плечи, уши руками закрыть и не смотреть-не смотреть-не смотреть и не слушать-не слушать-не слуша. — Вчера ваш одноклассник, Генья Шинадзугава, выбросился из… Зеницу вскакивает, роняя стул — грохот раздается чуть ли не по всему этажу, под удивлённые взгляды выбегает из класса, спускается на два этажа ниже и забегает в ближайший свободный туалет, прячется в кабинку и прикусывает руку — на той выступают капельки крови — и смотрит пустым взглядом на пустую дверь пустой комнаты в пустой школе на пустой улице в пустом городе в пустой стране на пустом материке среди пустого океана на пустой планете в пустой системе в пустой галак… Из глотки норовит вырваться сдавленный крик, но тонет он в побледневшей от паники-срыва коже, и вот-вот Зеницу чувствует, что сорвётся нахрен. Генья! Выбросился! Из! Окна! Геньи! Больше! Нет! Генья, видите ли, убился! Этот человек, которого к жизни тянуло больше, чем безвозвратно больного ребенка! Идите нахуй! Все! Ублюдки! Твари! Зеницу поливает царапины на руках, которые все глубже и глубже становятся, солёными слезами, те горят смертельным ядом, но, боже, какая же это слабая кара за все твои проебы и трусливость, но, боже, как же ты это заслужил, но, боже неужели я так ужасен? Истерика захватывает Агацуму с головой, когда на руках едва ли остаётся живое место — где-то там знакомые шаги — и тихий крик все громче, громче, Зеницу вкалывают успокоительное и просыпается он в больнице. Геньи Шинадзугавы, видите ли, нет. Или тела. Или души. Или не было никогда. И вообще Зеницу бредит со своей сотней сообщений на фейковую страницу. И вообще все эти сообщения с признаниями и мольбами писал не он. И орал в туалете тоже не он. И вообще двадцать первого марта в девять двадцать семь абсолютно ничего не было. Наверное. Возможно. Зеницу тонет в брезгливости от себя. Зачем. Почему. Когда. Какой смысл в этом всем, если ты даже службы вызвать не смог? Какой смысл в этом всем, если о твоих проблемах узнали только после срыва? Какой, сука, во мне смысл, если все, что я могу — запираться в туалете и причинять себе боль, боль, боль, которая для меня — легчайшее из придуманных наказаний? А потом наступает ноябрь, между ним и мартом — пустота, и утром ноября Зеницу у деда дома остаётся один-одинешенек, и Зеницу залезает под стол — помнит — с забинтованными руками, пока свет из-за закрытых штор едва ли проникает. Зеницу сказок никто не рассказывал — Зеницу в них, конечно же, и не верил, вот только. Вот только дракон — сильнее, рыцарь — слаб, король — убит, вот только. Только. Только на пустыре, устроенном войной, один лишь шут, про которого все забудут девятого ноября в семь сорок пять две тысячи четырнадцатого года. Сказок под столами становится лишь больше.