Конец света

Намджун во все эти предсказания никогда не верил. Ну, право слово, сколько их уже было? Но когда ведущие вечерних новостей в очередной раз громко и чётко сообщают: «Апокалипсис наступит тридцатого мая и на этот раз точно», почему-то решается. Словно его кто-то в спину толкнул и сказал: «Вперёд!». Голос этого кого-то, правда, очень уж похож на Юнги: такой же низкий и шепелявый, но Ким старается об этом не думать. Намджун, честно говоря, даже благодарен всем этим паникующим учёным с их криками о глобальном потеплении или метеоритном дожде, а ещё цивилизации Майя за новое предсказание грядущего конца света. Ведь если бы не было этого апокалипсиса, он бы не решился, наверное, никогда. Сокджин, распахнув дверь собственной спальни, встречает Намджуна припухшим лицом, слюной на щеке, любимой подушкой, зажатой в руках и очевидным желанием как можно скорее вернуться обратно в постель. Лидер неловко откашливается, неожиданно вспоминая о том, что вообще-то сейчас два часа ночи, и вся его напускная решительность вмиг пропадает. Говорят, что для великих свершений, как и для великих признаний, нет четкого расписания и подходящего времени. Ньютон ведь, открывая закон всемирного тяготения, не думал о том, что сделать это будет лучше после обеда и, желательно, в выходной день, чтобы никому из соседей своей радостью не мешать. Но попробуйте объяснить это разбуженному среди ночи Сокджину. — Джун-а, что случилось? Голос у хёна хриплый и низкий. До мурашек пробивает. Намджун закусывает щёку изнутри и совсем уж растерявшись, опускает взгляд в пол. В их общежитии темно и тихо, лишь с кухни раздаётся чуть слышный шорох, но это нормально для дома, в котором живут семеро взрослых парней. Холодильник здесь закрывается редко. — Джун-а? — вновь пытается достучаться до лидера старший, и у него, честно говоря, это всегда получается. Ну, достучаться. До сердца уж точно. Вон, как семь лет назад достучался. Так, что до сих пор всё в груди ноет и жжётся. Болит. — Хён, на выходных, говорят, света не будет, — сбивчиво, будто боясь задохнуться собственным волнением, тараторит Намджун. Сокджин пару раз глазами своими огромными и невозможно прекрасными хлопает, в попытке окончательно прогнать сон, молчит несколько секунд, смотря сначала на рэпера, а потом на темноту коридора за его спиной, и только потом уже спрашивает: — Чего? — лидер краснеет, кажется, до самых кончиков пальцев. Ебучие Майя, это вы во всем виноваты. От неловкости и волнения зубы сводит. Младший из себя и звука выдавить не может, потому что боится, что как только откроет рот, тут же заскулит от собственной тупости. На Сокджине мягкая нежно-розовая пижама. Наверняка такая же комфортная и тёплая на ощупь, как и он сам. Не то чтобы Намджун проверял, но очень уж хочет. Спальная рубашка сидит на вокалисте свободно, потому что больше, чем нужно, на пару размеров — это все из-за его широких плечей. Она длинная, складочками морщится на животе, и ткань рукавов почти полностью скрывает его тонкие неровные пальцы. А ещё у Джина волосы растрёпанные, взъерошенные, слегка влажные. Не до конца высохли после душа. У него, как и у Тэхёна, есть эта глупая привычка, за которую их часто ругают стилисты — ложиться в постель с мокрой башкой. Глаза старшего немного опухшие, заспанные, и на правой щеке отчетливо виден след от подушки. Такой хён — домашний, уютный и без косметики на лице — кажется Намджуну произведением искусства. Экспонатом в музее. Национальным достоянием. Ни больше, ни меньше. Он бы писал о таком хёне песни, если бы мог. Хотя он и писал, вообще-то. Разве что не в открытую, не сообщая всей правды продюсерам, фанатам и мемберам. Изводил блокноты чернилами один за другим, то зачеркивая страницы, то вырывая. Со слезами на глазах комкая листы с чужим именем, что выводил в уголках наполненных чувствами четверостиший. Да, он писал. О нем. Про него. Для него. Каждая строчка лирики, что никогда не увидит света и не узнает своего слушателя, одним только им и пропитана. А те слова, что всё же однажды оказались записаны поверх бита, включены в альбом и распроданы в миллион копий, недостаточно прямы и прозрачны, чтобы хоть кто-нибудь понял, хоть кто-нибудь догадался, кому именно они посвящены. Отвечая на стандартные вопросы интервьюеров, он говорит: «Мы несём вам свои чувства через нашу музыку и текста». Если бы. Ведь даже тот, для кого все эти стихи на самом деле написаны, сердце Намджуна понять и увидеть так и не смог. Притом, что каждый день поёт их со сцены. Ну, не смешно ли? Если бы Сокджин умел читать мысли, он, наверное, никогда бы больше с ним не общался. Оно и понятно. Юнги вот, как-то раз, зависая с ним в студии, зацепил взглядом один из блокнотов донсэна, пока Ким ходил им за пивом, и из чистого интереса пробежался глазами по паре четверостиший, посвящённых пальцам, костяшкам и ладоням одного конкретного хёна. После этого Шуга почти неделю с ним не разговаривал. Ходил весь такой задумчиво-хмурый, избегал Намджуна изо всех сил и закрывался на ключ. Переваривал и осознавал информацию, которую не хотел знать, но с которой теперь ему каждый день, к сожалению, приходится жить и выслушивать чужие стенания. Потому что, ну, а кому ему ещё плакаться? Намджун тогда, охваченный паникой и стыдом, помнится, подумал, что хорошо, что про пальцы. Потому что есть ведь ещё про ресницы, глаза, уши и даже нос. И хорошо, что этот блокнот, а не другой. В котором про улыбку, морщинки в уголках глаз, смех и выпирающие ключицы. Хорошо, да. Хорошо. Так он себя потом успокаивал. До тех пор, пока Юнги не постучался в его комнату в одну из ночей, сжимая в руке пакет из круглосуточного, в котором гремели жестяные банки, и не прошептал неловко, не зная, как бы лучше поддержать и сказать, что любым его принимает: «Помянем твою гетеросексуальность?». — Ты разбудил меня для того, чтобы сказать, что на выходных вырубят электричество? Младший дергается от чужого голоса, разрушающего тишину коридора, и осознаёт абсурдность всего этого диалога не сразу. Молчит несколько секунд, ответ Сокджина в голове на повторе прокручивая, и только потом понимает. Идиот. Самый настоящий придурок. Хёну бы сейчас десятый сон видеть! А не бредни Намджуна слушать. Им ведь завтра рано вставать. — Нет-нет! — оправдывается лидер. Хотя, какой он вообще лидер после всего этого? В единственный выходной беспокоит, спать не даёт, чувствами своими обременяет. Да и во многом остальном Намджун, если честно, парням проигрывает. Ким частенько думает: «А что, если…?». А что, если бы лидером стал Сокджин? Как и положено самому старшему. Или Юнги? Были бы его хёны и младшие счастливей? Чувствовали бы себя в большей безопасности, чем сейчас? Были бы уверенней в будущем? — Я про другой свет. Про наш. Ну, знаешь там, извержение вулкана, метеориты, цунами… — Подожди, — обрывает Намджуна старший. — Ты разбудил меня, чтобы рассказать об апокалипсисе? Не найдя слов в своё оправдание, рэпер активно кивает головой, мол, да, ради этого, ну, ты ведь знаешь, я натура творческая. Все мы со странностями. — Что ж, хорошо. Я учту это, когда буду планировать свой выходной, — на полном серьёзе выдаёт Джин, уже полностью проснувшись. — Возьму с собой кепку, чтобы летящая сверху, во время извержения, расплавленная лава волосы не прожгла, и баллон с кислородом, чтобы дышать под водой, когда начнётся потоп. Лидер неловко чешет затылок, не в состоянии из-за прошибающего грудь страха и трепета распознать чужой сарказм, и спрашивает еле слышно: — Правда? — Нет, конечно, — фырчит хён, скрещивая на груди руки, но всё ещё зажимая в одной из ладошек край мягкой, любимой подушки. Лелея в сердце надежду поскорее вернуться в постель. — Ты что, выпил тот странный травяной чай Хосока? Я так и знал, что он туда что-то подмешивает! Возмутился Сокджин так, как только он может. Словно капризный ребенок. Дуя пухлые губы и делая голос выше на пару октав. — Нет, Джин-хён… — попытался Намджун быть честным. Проявить мужество и взять себя в руки! Да и Хосока вмешивать в собственные проблемы было бы некрасиво, хоть чай его тот и правда странный. Да и вонючий безумно: настолько, что когда он его заваривает, окна приходится открывать. — Тогда что? Иначе я не понимаю к чему все эти полуночные разговоры о цунами и метеоритах, — еле сдерживает злость старший, хмуря густые брови. Даже они у него красивые. Темные у переносицы и светлые ближе к внешним уголкам глаз, будто бы на солнце выгоревшие. Поэтому нуны всегда их карандашом красят. Гримируют, чтобы сделать лицо вокалиста идеальным. А Намджун вот, дурак влюблённый, наоборот думает, что вот так и есть — идеально. Без косметики, с волосками светлыми и отпечатком от подушки на правой щеке. — Так просто по телику сказали! И я подумал… — Что? Что это будет мне интересно? У Намджуна ладошки потеют, и пальцы на ногах сводит судорогой. Мужчина негромко откашливается, потирая влажной рукой затылок, и отводит взгляд в сторону. Потому что Сокджин даже когда злится прекрасен. Нет, не так. Когда Сокджин злится он ещё прекраснее, чем обычно. Чёртовы идеальные люди, зачем вы рождаетесь? Чтобы всех вокруг собой угнетать? — Нет, я подумал, что, возможно, это мой последний шанс, — уверенно и твёрдо отвечает Намджун. Ну, правда, это только ему так кажется. Что твердо и уверенно. А на деле голос его дрожит да срывается. — Последний шанс? Джун-а, я, конечно, не хочу тебя расстраивать. Но никакого апокалипсиса не будет. Так что можешь смело идти в кроватку, — смягчается Сокджин к концу предложения, будто успокаивая маленького ребенка, которому приснился кошмар. Как-то раз Чимин сказал, что Намджун — парень довольно решительный. Младшему Ким доверял, потому что Пак пусть и казался человеком мечтательным да легкомысленным, на деле же был невероятно расчетлив и щёлкал людей, как орешки. Каждого видел насквозь. Но где же тогда эта его решительность, когда она так нужна? Хён перед ним невероятный. Как будто из сказки вышел. Ну, из той самой, диснеевской, где главный герой поёт так прекрасно, что к нему со всего леса сбегаются звери, лишь бы хоть немножечко побыть рядом с иконой и погреться в лучах его доброты. Намджун, когда на Сокджина смотрит, всегда себя бурундуком ощущает. Потому что вот он, принц, перед ним. Улыбается нежно, волосы чуть заметно поправляет и всегда идеально гладит свои рубашки. А Намджун упал с дерева, собрал себя по частям, как получилось, зачесал челку слюной и сидит. Грызёт орехи, сплевывает скорлупу на землю и смотрит. Потому что ближе, чем на метр, к Его Высочеству подойти не решается. — Я подумал, что это мой последний шанс… — снова повторяет лидер, но уже более смело. Почти без дрожи. — Пригласить тебя на свидание. Идол перед ним громко «охает» и молчит. Стоит растерянный, очевидно, такого предложения от младшего, к тому же ещё и лидера, и самое главное — мужчины, не ожидавший. Рэпер и сам до конца не верит, что смог. Что сказал. И осознание вылитой вдруг на хёна правды в темноте их общажного коридора, бьет его под дых кулаком. Признался. Надо же. Признался, спустя столько лет. — Ты сейчас… — начинает Сокджин еле слышно, но Намджун вокалиста тут же перебивает: — Я не шучу. Это не розыгрыш и не глупый спор. Будь они с ним в каком-нибудь пресловутом старом сериале, на заднем фоне сейчас бы обязательно раздались аплодисменты, ведь молодец, мужик! Собрал яйца в кулак! Такие, знаете, всегда одинаковые, потому что записанные много лет назад, как и закадровый смех. Намджун, вот, когда ещё школьником «Друзей» смотрел, всегда от них вздрагивал. Никак не мог из головы выкинуть то, что аплодисментам этим и смеху уже лет так пятьдесят, если не больше. И люди, которым они принадлежат, скорее всего, давно уж мертвы. Хотя, наверное, он просто слишком много думает о ненужных вещах. Так ему Юнги однажды сказал, когда рэпер вдруг ни с того ни с сего, во времена их преддебюта, спросил: «Разве это не жутко? Слушать песни давно умерших людей». Они с ним тогда практически жили в студии, постоянно волнуясь о том, что не дебютируют. Что прогорят. Писали музыку, как сумасшедшие, тренировались до потери пульса и рэп читали до хрипа, до воспаления связок. Намджун даже хотел начать петь. И Мин прокомментировал его попытки очень остро, но метко, сказал: «Если будешь пытаться в вокал — мы точно не дебютируем». Младший не то чтобы расстроился, но слова друга принял с осадком. Она ведь — правда — всегда глаза колет. Сокджин же с его личной трагедии лишь посмеялся, приготовил ему жареный рис и уверил, что всё не так уж и плохо. «Ведь если ты чего-то не умеешь — это значит, что ты можешь этому научиться», — размышлял хён. Наверное, тогда Намджун в него и влюбился. Потому что сердце после слов старшего пропустило не удар, а ударище. Его будто бы оглушили, как рыбу. И ничего вокруг не осталось. Лишь их тесная, маленькая кухня в общаге, в которой едва ли помещались даже они вдвоём, не то что все семеро. Жареный рис, совсем немного безвкусный, потому что хён забыл его посолить. И улыбка Сокджина. Да, наверное, в тот день он и влип. В него. Но, тем не менее, размышления о закадровом смехе и песнях мёртвых людей голову Намджуна так и не оставили. Даже сейчас, выступая перед тысячами человек, на огромных аренах и стадионах, он частенько задумывается. А будет ли кто-нибудь вздрагивать и от его голоса? Его музыки? Спустя лет пятьдесят? Или воспримет его песню, как должное? Нечто само собой разумеющееся. Прямо, как закадровый смех? Юнги прав. Лидер слишком много думает. Вот и сейчас, смотря на растерянного хёна в дверном проеме, Ким размышляет не о том, как именно Сокджин его отошьёт. А о чёртовых аплодисментах из сериала «Друзья». Ну что ж, у каждого свои способы борьбы со стрессом. — Джун-а… — спустя несколько секунд молчания тянет Сокджин. Рэпер от его тихого голоса, разрезающего тишину коридора между их комнатами, вздрагивает. — Я всегда поддерживал твой выбор и ориентацию… Намджун кивает. Что правда, то правда. Когда несколько лет назад, в одной из гримерок, после очень долгих и тяжёлых съёмок, Намджун неожиданно, ни с того ни с сего, заявил о своей бисексуальности, мемберы это приняли. Да, некоторые не до конца смогли его выбор понять, но никогда лидера не осуждали и даже шутили. Мол, Джун-хён, тот актёр в твоём вкусе? Намджун в такие моменты смотрел на сидящего рядом Сокджина, который играл в телефон, ел или просто спал, и кивал. Да, в моем вкусе. Определённо. — Но я не думаю, что могу ответить на твои чувства. Понимаешь? — возвращает рэпера в реальность чужой отказ. По ощущениям это похоже на окончание полёта. Но не того, в котором ты безопасно касаешься ногами земли. А того, при котором ты разбиваешься вдребезги. Окрылённые счастьем поднимаются в небо очень медленно, долго, с трепетом в груди и цветущим садом внутри. Падают же с облаков быстро. Так резко, что даже не успевают осознать, что летят вниз, а не вверх, но уже достают руками до дна. — О… — неловко моргает рэпер. Губы облизывает. — Да, конечно! — смеётся Намджун как-то до крика неловко. Голову чешет. И пытается заглушить в себе орущих, раздирающих рёбра птиц. — Я всё понимаю. А чего он вообще ждал? Того, что хён ответит ему взаимностью? Скажет, что любит? Что тоже с ума от глаз его сходит? Ночами о голосе его думает и от прикосновения каждого, даже едва ощутимого, мимолетного, дрожит и крошится на куски? Ну, не смешно ли? У Намджуна глаза слезятся, словно он дитё малое. И он лишь надеется, что в темноте этой кромешной хён хотя бы не видит его лица. Ебучие Майя, это вы во всем виноваты! — Если ты хочешь, то мы можем поговорить об этом и… — неуверенно начинает Сокджин. Рэпер про себя не устаёт ему поражаться. Ведь его хён, он такой замечательный. Такой понимающий. Заботливый. Так не хочет Намджуна обидеть, несмотря на то, что ничего никому и не должен по сути. Поэтому, наверное, Ким так его любит. До сжавшегося до размеров горошины сердца. — Не переживай, хён, — уверяет старшего лидер. А сам внутри рассыпается. Ведь теперь точно всё. Теперь любовь эту в себе никак прятать больше нельзя. Не может он отныне её игнорировать, за дверью закрытой скрывать и думать: «Пусть живёт себе, никому же ведь не мешает». Как вот только теперь, скажите, ему её — чистую, искреннюю, настоящую, душу по ночам греющую, — заставить открыть все замки? Выманить из убежища. Выгнать. И задушить? — Между нами ничего не изменится. Просто забудь об этом, хён, ладно? Намджун говорит так уверенно, что и сам себе верит. Потому что, ну, да. Не изменится. Он просто всё так же молча продолжит Сокджина любить. Потому что ключ от двери внутри он найти, может, и в силах. Но вот пальцы смыкать на шее своей первой и искренней точно не станет. Да, слабак. Но вы сами сначала попробуйте. Попробуйте разлюбить! И не кого-нибудь там, а мать его, Ким Сокджина. Принца из диснеевских сказок. Лучшего хёна на свете. Идола, которого, давайте честны будем, не грешно уже за одно только существование причислить к лику святых. Стыдно, правда, ужасно. Так, что сквозь землю провалиться охота. Апокалипсис сейчас был бы кстати. Всё, что угодно. Цунами, лава, пришельцы — только бы мир исчез, стёрся и не было бы этого тёмного коридора, глупого разговора и его внезапного откровения. — Если бы не вся эта ерунда с концом света, я бы и не сказал, — зачем-то продолжает оправдываться лидер. Словно кому-то из них от этих уточнений ненужных легче вдруг станет. И старшему больше не будет неловко, а младшему больно. — Не так уж сильно я тебя и люблю. Потому что любовь мою ни одна величина измерить не сможет. Ни граммы, ни скорость, ни время. А сила, как и всё в мире нашем сумбурном, диком, — она относительна. Как и чувства мои к тебе относительны смерти. — Ну, то есть люблю, конечно, но больше как брата! Поэтому ты не волнуйся особо. Забей, хорошо? — смеётся Намджун, будто бы только что опять всё не разрушил. Будто бы смехом, как клеем, можно собрать и разбитую вазу, и разбитую дружбу. Сокджин всегда говорил, что он неуклюжий дурак. — Джун-а… — начинает хён волноваться. Брови домиком хмурит и губу нижнюю поджимает, но сделать вперед шаг и подойти ближе к младшему не решается. — Нет, правда. Всё хорошо. Я просто подумал, что это был мой шанс. Ну, знаешь, типа всё вокруг скоро умрёт, а я тебе так ничего и не сказал. Конечно же, никакого конца света не будет, глупости это, но если бы был, то я… — вдруг обрывает рэпер поток своих слов. Перестаёт тараторить, полностью игнорируя замешательство в глазах хёна. И продолжает уже чуть тише, на выдохе: — Я бы очень жалел. О том, что не признался. Намджун улыбается разбито. Волосы ладонью ерошит. И не знает, как теперь быть. Но как-то ведь нужно? И работать, и жить? Завтракать на одной кухне, выступать на одной сцене, возвращаться домой, сидя на соседних сиденьях? Как-то ведь нужно. Осталось лишь понять «как». — Ты точно в порядке? — спрашивает хён, обнимая подушку чуть крепче. Нервничая, и тоже не в силах представить, что теперь будет. — Конечно, — врёт он и не врёт одновременно. Намджуну очень больно и горько. До жжения в глотке и тошноты. Но в тоже время, как это ни странно, ему сейчас отчего-то легко. Потому что отказ лучше неведения. Потому что теперь он не станет строить ложных надежд. Не станет себя обманывать. Не будет по ночам мечтать о чужих губах и вздрагивать из-за каждого случайного прикосновения. Не увидит скрытый подтекст в его словах и улыбках, которого вовсе и нет, но который он мечтает познать. — Но если бы конец света и правда наступил… — пытается отшутиться лидер, неосознанно продолжая лелеять в сердце надежду. Ему терять больше нечего. — Ты бы сходил со мной на свидание? Сокджин долго молчит, разглядывая его лицо, смотря прямо в душу через глаза, и, будто бы в них что-то увидев, неожиданно расслабляется. Плечи свои напряжённые опускает. И улыбается. Намджун думает, что это «принятие». То, что увидел в его глазах хён. — Да, — отвечает старший, заставляя сердце рэпера сделать кульбит. — Я бы погулял с тобой, если бы наступил конец света. — Тогда договорились? — играет бровями лидер. Прежняя неловкость их неожиданно отпускает, пусть и в груди всё ещё жжет. Причем, странное дело, жжёт у обоих. — Сходим на свидание, когда весь мир покатится к черту? — Да. Думаю, тогда я буду свободен. Может быть, в понедельник? Запертая за дверью в душе Намджуна любовь в кулачок свой маленький улыбается и ласкает свободной рукой успокоившихся, более не разрывающих криком грудь, птиц. Жаль вот только, что ненадолго. — В понедельник после конца света. Мне нравится. Они смеются чуть слышно. Чтобы ребят, не дай Бог, не разбудить. Завтра ведь вставать рано. У них у обоих есть обязанности и работа, которой всё равно, сколько тебе лет. Всё равно, устал ты, запутался, влюбился, счастлив или абсолютно разбит. Намджун суёт руки в карманы пижамных штанов и говорит: — Ну, я пойду. Сокджин кивает, мол, да, иди, конечно. — Спокойной ночи, хён. И закрывает перед ним дверь.

******

Намджун по-честному его ждёт. И внутри у него тысяча противоречивых эмоций и чувств. Потому что, вроде и хочется, а, вроде, если и правда наступит, то что тогда делать? Мир ведь разрушится. Люди погибнут. Да и они с хёном тоже. Разве можно такого желать? Поэтому он ругает себя за слабость, правда, лишь мысленно, и новости не выключает, всё время неосознанно на настенные часы в гостиной поглядывая. Ну, давайте же, Майя! Исправляйте то, что натворили. Тэхён, проходя мимо, с газировкой в руках, как-то даже интересуется: — Джун-хён, случилось чего? И Намджун отвечает. Разочарованно. Обиженно. На надрыве: — Да. То, что ничего не случилось. Уже без пяти минут полночь, когда он про себя матерится, шатаясь на алюминиевой стремянке в резиновых домашних тапочках. Скоро воскресенье перетечёт в понедельник. Выходные закончатся, и Намджуна — решившего забыть. Решившего перестать надеяться. Решившего разлюбить! — это почему-то совсем не устраивает. Люди всегда желают больше, чем в состоянии унести. — Рэп-мон-хён, что мы вообще делаем? — ноет снизу Чонгук, которого бесцеремонно оторвали от компьютерных игр и заставили тащиться в подъезд. Такова судьба младших, что уж поделать. Зовут — иди и задавай поменьше вопросов. — Держи крепче! — вопит Намджун, чуть не соскользнув с узкой ступеньки. Макнэ про себя что-то недовольно бубнит, но стремянку держит, наблюдая за копающимся в электрическом щитке лидером. — Хён, ты точно знаешь, что делаешь? — Да, — уверяет Чонгука Намджун. — Я погуглил. Зажав фонарик во рту зубами, чтобы освободить обе руки, рэпер слегка подвисает. Ну, и какой из них резать? Нужно было не одно, а хотя бы несколько видео на ютубе глянуть. — Долго там ещё, хён? — не прекращает ныть младший. Намджун косит взгляд на часы на запястье, до следующего дня остаётся одна только минута, и мозг рэпера воспринимает это не иначе, как вызов. Мысленно извинившись перед мемберами и электриками, которым потом придётся всё исправлять, Намджун перерезает кухонными ножницами, отрытыми в ящике в последний момент, абсолютно все провода. Чтобы наверняка. — Эй! — вопит Чимин из ванной так громко, что даже в подъезде слышно. — Кто выключил свет?! Чонгук смотрит на хёна своими огромными оленьими глазами, наконец-то всё осознав и шепчет со вселенской в голосе грустью: — Я ведь не сохранился… Намджун слышит полные недовольства голоса мемберов уже в коридоре, пока наощупь ставит к стене стремянку. Все, кроме них с младшим, уже собрались в гостиной, чтобы понять, что же случилось. Чимин смеряет его и Чонгука яростным взглядом, стоя с фонариком на телефоне в руках. С его, в очередной раз обесцвеченных волос, вода капает прямо на пол, Пак весь в пене, злой и закутанный в полотенце по пояс. — Кто-нибудь знает, что произошло? — устало спрашивает Хосок, непроизвольно зевая. — А это ты лучше у Рэп-мон-хёна спроси, — фырчит Чонгук, обиженно скрестив руки и упав на диван, рядом с жующим гамбургер Тэхёном. Три пары глаз обращаются к лидеру с немым вопросом и недовольством, отчего Намджун тут же мешкается. Теряется. Мямлит себе под нос что-то неловкое, смазанное, тупое. А Сокджин смеётся в своей комнате, за живот руками хватается и единственный из семи миллиардов людей на планете знает о том, что сегодня наступил конец света.