Доля музыканта сложна и полна лишений.

Регресс.

Состояние, которого ты боялся, словно открытого пламени у баллона с пропаном. Однако, акцентируя на чем то внимание, оно в твоей жизни, в этом моменте и будет преобладать. Так всегда говорила твоя мать. Мысли о том, что с каждым днем, несмотря на отрицание, тебе становилось все хуже. Ощущение беспомощности и бессилия разыгрывались, словно барабаны перед припевом. А именно гнев, это самая сильная стадия бессилия. Бесцельный и ненаправленный, распространенный от тебя, как говно, кинутое на вентилятор. Клавиши пианино полетели в стороны от удара руками.

Рукой.

Рукой, что была сжата в кулак божьего правосудия над искусством, кулак который снизвел свою кару на проклятый инструмент. Однако в том, что вместо музыки, выходило постное, неинтересное говно, вины клавиш не было. Была вина лишь музыканта, сидящего за ними. Слабого и безвольного, не видящего дальше своего носа, пустого и выгоревшего, нетерпеливого и несдержанного мудака, который ожидал, ожидал как ребенок перед рождеством, что все будет получатся сразу и без проблем. Лязг раздавался по всей комнате. Раздавался по всей комнате вместе с истошным и агоничным криком, с капелью слез, падающих на пыльный линолеум, с липкими пятнами пролитого на него пива.

Ты хочешь взять на себя страдание, словно мученник, распятый на кресте.

Ты хочешь чтобы вся боль мира была на твоих плечах.

Если тебе итак говено, то пускай тебя уже добьют. Добьют, чтобы никто другой не испытывал того же. Дайте детям жить. Не дайте им умереть от рака или ещё чего нибудь. Пускай рак будет у тебя. Рак всего. Хотя, ты бы назвал его раком души.      

Вредоносная клетка, сьедающая орган, в котором она поселилась.

Отдайте ему все плохое, как мессии, а потом добейте еле дышащее тело из дробовика, размазав внутренности черепной коробки по полу, словно картину.

Авторская выставка Вайтвуда:

Синий, задохнувшийся и повешенный.

Обмякший, истекший кровью и распятый.

Вспоротое брюхо с выпавшими органами, размазанный череп, мучительная смерть от рака, спида, сифилиса, горячки, воспаления легких, чего угодно.

Убейте меня.

Не заставляйте меня мучаться представлениями и фантазиями.

Не заставляйте меня делать это самому. В этом нет толка и пользы.

Лишь слабость, инерционная глупость и бесславие.

Об этом даже никто не вспомнит, лишь посмотрят на бальзамированную куклу, чмокнут в лоб и отправят в крематорий, где останки твоего тела, отправятся пылится на полку и смешаются с этой же самой пылью. На шум, в твою комнату открылась дверь. В проходе стоял испуганный и полуголый Иван.

—Прошу меня извинить.

Тактичность и аристократичность из запущенного тела выбить было сложно. Отвратительная щетина, мерзкий запах пота, сигаретного дыма и перегара, пожелтевшие зубы таили за собой, настоящего, блять, джентльмена.

—Я, пожалуй, выйду прогуляться.

Однако твое дело было не закончено. Поднявшись из-за кресла, ты схватился за основание клавиш и ударом ноги, с истошным визгом, полным боли, как физической, так и душевной, снес стойку, отправив дерево крошится в щепки. Отправив душу и мечту крошится в щепки.

Ты смотришь на это месиво:

Разбитые, разлетевшиеся клавиши в перемешку с кусками корпуса, облитые кровью со вскрытой артерии на ноге. Импульсивность и юношеский максимализм так и не выползли из патлатого алкаша.

Какой символизм. Разбитый музыкальный инструмент. Как и разбитый Иштван Вайтвуд.

Взяв бутылку водки со стола, ты по пути отталкиваешь остолбеневшего друга и его подоспевшую пассию и вливая ее в себя, держишь путь на кухню, оставляя за собой липкие следы крови, которые неприятно хлюпали в ночной тишине. Эта же водка отправилась на кровоточащую рану, вместе с завалявшимся бинтом. Тебя решили не тревожить. Тебя опять оставили в одиночестве, как ты всегда мечтал.

Мечтал импульсивно и глупо.

Тебе нужен человек, который любил бы тебя таким. Неидеальным. Несобранным. Разбитым. Выгоревшим. Грустным, гневным, раненым, мертвым. И будто ты такого найдёшь в хладной ночи, что укрывало трупа, испустившего дух, словно крышка гроба. Накинутая куртка, босые ноги, сигарета во рту и полупустая бутылка водки в руках. Снег хладил мазолистые ступни. Но кому не похуй то, а? Ты шел дальше. Глядя в даль, такими же разбитыми, как и ты, глазами. Рябь, белый шум перед глазами, странные галлюцинации перед взором, а также куриная слепота. В темноте, как и по жизни, ты не видел дальше своих вытянутых рук.

Руки.

И лишь пламя с конца чапмана согревало и освещало путь. Сегодня, специально для экспресивной истерички, по всему городу отключили свет. И даже уличный фонарь не светил тебе. Как и ничего не светило в будущем, кроме света ларька вдали, словно свет в конце туннеля.

Это твоя личная история сшествия с ума, твоя личная запись из карточки амбулаторного пациента.

Темный переулок, словно прошлое, тянущее в бархатный мрак, в ее беспросветную и мягкую, успокаивающую мглу и яркий свет в конце, ведущий хоть к чему то.

И ты где то посередине.

Слишком яркий свет. Тебе нужна помощь, потому что тебя колотит. Тебе холодно, в глазах темно и мутно и лишь обернувшись, ты понял почему. За тобой обильный кровавый след, покрасивший снег и уже застывший ледяной коркой. Словно ты себя наказываешь сам, прося внимание к своей незаурядной и простой персоне. Наказываешь себя тем, что не спишь по ночам. Тем, что нормально не ешь.

Водка сыграла свою роль.

Ты расхохотался от накатившей беспомощности перед обмякшим телом, что трясется и изводится судорогами. И сквозь громкий смех, истеричный и безумный, глубоко несчастный и пустой, было слышно слово и глухой удар.

—Красиво.

Твое тело упало. То ли от недосыпа, то ли от недоедания, то ли от потерь крови. Последней мыслью перед, возможно последним смыканием глаз, была: "Какое интересное ощущение. Даже единственную руку не могу поднять. И жаль, что столько водки выливается в снег." Я отчетливо понимал, что я мог более и не разомкнуть глаз. И это не пугало. Наоборот. Успокаивало. Как уже было сказано выше, своей беспросветной и бархатной мглой, мягким и тихим мраком. Спокойной ночи, Иштван. Надеюсь ты больше никогда не проснёшься. Получи о чем просил, сука, вот тебе смерть. Так сдохни уже наконец, ебливый пес, стань кормом для червей, разложись на вонючую и противную гниль, что будет лежать в сугробе. Сдохни, сдохни, сдохни, сдохни, сдохни, сдохни, сдохни, сдохни. Я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу.