Алло, мать

Бакуго уже, блять, т р я с е т. Он в ахуе с того, как его организм, оказывается, умеет: у него где-то под диафрагмой вибрирует теперь чуть ли не в с е г д а, да вибрация поганая какая-то — раздражающая и теплая одновременно, бесконечно дребезжащая на слабых оборотах и иногда скатывающаяся туда, куда скатываться не надо. Он будто подсел на легкую наркоту, потому что вроде штырит и «когда это кончится», а вроде «еще сука хочу». Бакуго не любит терять башку, но при Киришиме (не в экстренной ситуации, не в экстренной) теряет ее нахуй. Объяснять блядскую математику становится сложно. — Ты хули такой тупой? Киришима смотрит на него с довольством в глазах и уверенностью, потому что тупой он в ближайшие полчаса, а потом все обязательно поймет и решит. Бакуго знает. — Каким мама родила, — с улыбкой говорит Эйджиро, — дифференциальные уравнения она вряд ли могла передать через утробу, Бакубро. — Решай давай, придурок. — Напомни формулу для мнимого дискриминанта, а?.. Бакуго выпинывает Киришиму из комнаты к чертовой матери, потому что формула убедительно не вспоминается, пока столь волнующее лицо не скрывается за дверью. Бакуго за собой замечает, что злость у него какая-то неадекватная сейчас, он бесится на себя, но бесится… недоношено, сука, как-то. Не как обычно. Формула для корней с мнимым дискриминантом приходит Киришиме в директ. Все бы ничего, но такое — постоянно, и так же успешно глючить в классе, ну, блять, не классно, так что у Бакуго остается один единственный вариант выжить в этом необъяснимом поведении своего организма, на который тоже предстоит решиться. Мало ли че там мозг понимает — тахикардия все равно есть, ладони потеют пуще, и Бакуго становится опасен даже тогда, когда не хочет быть опасен. А так не пойдет. Дело к вечеру, и в комнате давно уже пора бы свет включить — мрачновато. Тучки который день по небу чучухали, и это прям ну счастье какое-то, потому что Киришима в свете солнца — двойной силы трясучка в животе у Бакуго. Ему нравится общаться с Киришимой, и да, это гребанная редкость, чтобы ему нравилось общаться с кем-нибудь, особенно тупым. И что самое удивительное — если есть Киришима, ему с другими дноклассниками общаться становится неплохо. Пиздюки, что таскались за ним и по детству, и в школе, так надоели за годы деградантского общения, что Бакуго планировал в старшей школе отрубать даже восторженные хвосты. Особенно их. Собственно, только поэтому его самомнение достигло пика — он старался. А Киришима положил на все его планы н е д р у ж и т ь здоровый такой хуй. Бакуго смотрит задумчиво на экран телефона, не осмеливаясь предпринять единственное, что он предпринять сейчас может. У Бакуго в мобильнике включена защита зрения, но даже так в темноте фотка мамы на пол-экрана режет глаза, и ему приходится подзатушить яркость. Мицуки — тетя своеобразная, и прикол в том, что Бакуго тоже своеобразный, типа, мамин сын. Сколько бы они до усрачки не орали друг на друга, истина остается истиной — мамка понимает его лучше, чем кто-либо еще, потому что он тяпнул все ее доминантные аллели. Он не сразу возвращается в реальность, когда в трубку начинает орать ее ядреный голосище. Кажется, будь мама папой, или сына дочей, их хуй бы кто отличил. — ЗВОНИШЬ И МОЛЧИШЬ В ТРУБКУ, ИДИОТ! ОТВЕТЬ, А ТО Я СБРОШУ НАХЕР И БОЛЬШЕ ОТВЕЧАТЬ НЕ БУДУ! — Да не ори ты так, карга, я по делу звоню! — Я тебе такую каргу покажу, — голос мамы звучит много спокойнее, и Бакуго мягко охренел от того, что «карга» уже не так сильно-то ее и трогает. — Валяй, чего надо. Кацуки звонит родителям раз в сто лет: они стабильно кидают ему денежку на проживание, жаловаться не приходится, при том, что стипендия отличника Бакуго сама по себе неплоха. Он успешно откладывает заначку, и когда есть необходимость потратиться на поездки от Юэй, или херню какую нужную купить, обращаться за помощью к родакам не приходится. Так что обычно первым звонит папа. Спокойствие Мицуки можно понять, потому что сын ведет себя не как обычно. Дело, значит, серьезное. — Это пиздец, мам. — Кто б тебе рот с мылом помыл, слушай. Говори давай, не тяни кота за яйца. — Нехрен было соску облизывать перед тем, как пихать в мой рот. Может быть, я б так не матерился, — бурчит Бакуго и надеется, что никакие особо любопытные товарищи в соседних комнатах его не услышат. Особенно Киришима. — Да у меня тут… друг. — Ну друг. И что с ним не так, с другом твоим? — на мгновение мать зависает, трагично так, и прежде, чем ее голос зазвучит снова, Бакуго ощущает все давление накатывающей издевки. — А… Так он ТВОЙ друг. Тогда я ему сочувствую. — Я бате тоже сочувствую, но ему и так неплохо, наверное. Мать, ты лучше скажи, какого черта меня трясет. — Поясни. — Трясет. Сердце как от беродуала херачит, с ладоней можно гранат раз в десять больше наделать, а пиздюлей дать не хочется. Оно носится за мной, как Деку носился, понимаешь? А я не понимаю, мои интеллектуальные способности тут к ебеням рухнули. На том конце «провода» повисло тягостное, как тучки за окном, молчание, и Бакуго напрягся. Молчание матери — это как Дикая Охота в небесах у скандинавов, к беде, разрушениям, апокалипсису и всему в таком роде. — Мидория, значит, ловит от тебя пиздюлей, а этот загадочный человек не ловит. Ну поздравляю, сын. — С чем? — Вы старость вместе встретите, как пить дать. Как ее зовут? Бакуго усилием воли сдержал на ладонях искорки, потому что покупать новый телефон в его планы не входило. Что за херню мама несет — он не понимает еще больше (спойлер: понимает), и надежда избавиться от загруза сдохла, как последняя нервная клетка Каминари пару лет назад. — Ты че, блять, говоришь, мать. Он слышит смиренный вздох и понимает, что этот разговор — очередной серьезный по душам. А их у него с матерью не так уж и много было. — Понимаешь, Кацуки, — начинает мама, и Бакуго слышит, как она шумит на кухне со сковородкой, — порода у нас такая — мы людей слишком уж хорошо видим и чувствуем, да так, что это аж, блин, жить мешает. Ты же в курсе, как я отца твоего подцепила? — Ну. — Ну вот меня тоже так колбасило. Вроде смотришь, ну чмошник, а за пазухой у этого чмошника огромное уважение и теплое чувство. Вот от того и трясет. Свое, оно, такое. Так как ее зовут? Одноклассница? Бакуго осознает, делает глубокий вдох, вспоминая киришимовское «по-мужицки», и выдает ответ на одном дыхании. — Одноклассник… Мать стала сдавленно хихикать, потому что если начнет открыто ржать, то все, что там она на плите творит, разлетится по кухне, как разлетится сейчас телефон Кацуки. Ему нихуя не смешно, потому что услышать бредятину навроде «Киришима — твоя судьба» — это явно не то, что он хотел и ждал от мамы. — Ухухухуй, не могу, — угомонилась, спустя полминуты хохота в себя. — Я не удивлена, если честно, ты с пеленок педик. Ладно, не говори пока, как зовут, на выходных в гости приведешь. Только маякни мне сначала. — Нихера себе ты разогналась. Дай мне смириться с тем, что ты меня наградила гейщиной, а то начала тут уже планы свои свекровьи строить. А если я ему нахуй не сдался? — Тогда он бы тебя и не терпел. Терпит? Кидаешь на плечо и забираешь, всему тебя учить надо. Бакуго прыснул, прикрыл глаза с судорожным вздохом, чтобы избавить себя от соблазна попускать по ладони искры. Себе же в ебало это делать не очень хочется — хотя прийти потом за первой «мужицкой» помощью было бы даже приятно. — Окей, мать. И что, если я завалюсь к этому придурку и скажу, что он мой, мне легче станет? — Ага. — Ясно. Я ложу трубку. — Так, стоп, подожди, недомерок-… Мать он дослушает когда-нибудь потом, а пока телефон улетает на кровать. *** Разговору исполняется неделя. Кацуки, конечно, не слюнтяй, но даже к такому подвигу пришлось изрядно подготовиться. Он стал к себе немножко внимательнее, и на Киришиму стал смотреть… пристальнее. С мамой спорить без толку, потому что мама всегда права. Мать сказала — втюхался по самые яйца, значит, действительно втюхался по самые яйца, и теперь Бакуго прислушивается к чувству. Ему никогда никто не нравился прежде, девчонки тем более, и он вспомнил о том, что папка у мамки — один единственный же. Во, блять, любовь зла. Судьба тоже. И генетика — продажная девка империализма. Но Киришима хотя бы не чмошник. Он крутой. Он весь солнечный и честный, и Бакуго иногда кажется, что у Киришимы вся душа нараспашку — сколько не тыкай в нее, не плюй, не лей дегтя, она будет светиться желтой горячей звездой и греть всех, кто рядом. Даже ублюдков. Громогласный Мик что-то там пиздит за особо сложные обороты с временами, которые Бакуго юзать не любит, и потому он не слушает от слова совсем. Себя только слушает да пялится на Киришиму на соседнем ряду. Тот грызет вдумчиво ручку, записывает, что там скандирует сенсей, и Бакуго готов поспорить, что Киришима не понимает н и ч е г о из того, что пишет, и сегодня вечером завалится к Кацуки с кучей тупых вопросов. Киришиме не дано соображать быстро, учиться на отлично, но он честно старается, чтобы быть хоть сколько-нибудь не тупым. Очень старается. Бакуго еле сдерживает порыв схватить себя за ворот формы, потому что до него доходит осознание и вместе с ним в груди адски горит: Киришима не бесит его просто потому, что тот правда восхищен. Потому что уважает знания и умения Бакуго, потому что не лицемерит, пытаясь собрать как можно больше этих самых знаний и умений в попытке направить потом на соперничество. Киришима прямой, как палка, и даже как-то говорил, что не справился бы без Бакуго и его пиздюлей. Он улыбается на его ругань, но все силы прикладывает к тому, чтобы исправиться. Улыбка не становится светлей, пока сам Бакуго не скажет: «Ну наконец-то, перестал прикидываться тупицей». Моменты в мыслях вертятся роем, с каждым воспоминанием складывается пазл из светлых таких, теплых кусочков, которые собираются где-то в груди во что-то единое. Бакуго стало казаться, что у самого в груди маленькое, но все же солнце, и от этого понимания он проебал момент, когда весь его ахуй и момент истины палевно отразились на лице субтитрами. Звонок он тоже проебал. Киришима щёлкает пальцами у Бакуго перед глазами. — Бро, ты чего? И лыбится. Вот придурок. Народ рассосался на перемену, препод свалил, кажется, даже раньше звонка, но Бакуго так похуй: все его мысли — это благодарность пониманию мамки, потому что сейчас ему правда легче. — Слышь, дерьмоволосый, — выдает Кацуки, серьезнея немного, но все еще неотрывно глядя на непонимающего Киришиму полупустым взглядом. — М? Он как ни в чем не бывало усаживает свою жопу рядом Бакуго, растекается по парте, укладывая морду на руки, и смотрит теперь как ебучая псина — преданно и выжидательно. Бакуго усилием воли отправляет свою трясучку нахуй, и какие-то мысли навроде «а стоит ли и вообще пиздец я что гей» — тоже, потому что нет ничего честнее и однозначнее, чем его-мамкина интуиция. — Ты мой, придурок. Сказать это несложно, и следом за собственными словами утихает надоедливая тряска под ложечкой… или же смириться с ней становится просто, как два пальца об асфальт. Охреневшие глаза Киришимы — это что-то с чем-то, и Бакуго чувствует, как на него накатывают уверенность и воодушевление. Не надо ничего решать, не надо спрашивать — все просто. Прям как мамка прописала. — Не понял… — Выруби свою показушную тупизну и смирись с тем, что ты мой. Киришима на мгновение зависает, выдает короткое «бля» и заливается искренним, звонким хохотом. Бакуго стискивает кулаки, чтобы не подорвать эту смеющуюся морду, но злость проходит по затылку короткой волной и утихает почти в то же мгновение: — Че ржешь?! Лыба у Киришимы во все тридцать два, острая, сверкающая. Он так уржался, что вынужден теперь стирать слезы с уголков глаз, а Бакуго сдерживает желание сделать это сам. — Ух… Нормально, бро, — выдыхает наконец Эйджиро, придвигается ближе, и смотрит на Бакуго намного пристальнее, — ты мне сейчас так жизнь облегчил, что я готов расцеловать тебя прямо здесь. — Только посмей… Стоп, че? — Ниче. Перспектива быть самыми устрашающими геями среди про-героев — угарная и соблазнительная одновременно. — Уебу придурка, честное слово… Я ему тут, блять, в любви признаюсь, а он ржёт по-конски. После уроков Кацуки уносит Киришиму в свою комнату на плече, и возмущения Эйджиро заканчиваются на том, что это он должен был так нести Бакуго. А от звонкого хохота крашеного засранца теперь вся общага в курсе, что Кацуки Бакуго — агрессивный собственник во всех смыслах.