Исцеление

      — Девушка, милая, у нас ничего нет из вашего списка.              Сакура расстроено улыбнулась, перейдя от хлопотливой старушки-продавщицы к другому прилавку. Собственно, на этом рынке не было тех лекарственных трав, за которыми её посылала Цунаде-шишо и которые, Сакура знала, помогали успокоить нервную систему и восстановить сон.              — Что, даже зверобоя нет? — попыталась выведать она, но очередной продавец только вымученно покачал головой.              Ничего нет.              «И что мне теперь делать?» — волнуясь, думала Сакура, расхаживая от одного ларька к другому и на все запросы получая одни отказы.              Как она вообще умудрилась оказаться тут?              В Стране Горячих Источников она уже дня два. Миссия довольно проста — собрать нужное количество лекарственных трав и отточить свое мастерство, практикуясь в местной Больнице. Цунаде-шишо вдруг вздумалось отправить свою любимую ученицу на практику, так что Сакуре и возразить было нечего. У Пятой в любой точке земного шара полно друзей, — очевидно, так она называла тех, кто предоставлял ей приличные денежные суммы, — вот и Сакуру она отправила в Больницу к «одному хорошему знакомому».              Оставалось надеяться, что знакомый и правда хороший, а не очередной любитель выпить, и отправиться в чреватую новыми проблемами — Сакура это чувствовала — командировку.              И трудности не заставили себя долго ждать.              «Придется самой раздобыть лекарства», — решает она, выходя на главную улицу. На рынке делать уже нечего, да и нет у Харуно времени бессмысленно шататься: главврач, хоть и добр к ней, как к ученице Цунаде-сама, всё же не терпит отлынивающих практикантов.              Настроение даже улучшается, стоит взглянуть на лазурно-серое небо: тучи постепенно уходят на север, открывая пространство для чистых, ватно-белых облаков, и едва заметные сначала солнечные лучи теперь свободно мечутся по горизонту, неярко и тепло освещая лица прохожих вокруг. Сакуре становится так привычно спокойно, что хочется отчего-то замедлить шаг и смотреть, подолгу смотреть на вечернее солнце.              Шум с рынка сходит на нет: торговцы торопливо накрывают качественным толстым брезентом палатки, желая скорее закончить с необходимым делом и подсчитать дневную выручку.              А Сакура неспешно, не оборачиваясь, продолжает свое движение по людному кварталу. Зачем-то засматривается на изящные, наверняка сделанные вручную фигурки на пестрой витрине.              Но внезапное глупое столкновение с телегой всё портит: Харуно не успевает увернуться и уже думает, что пропала, когда совсем рядом проносится вихрь из черных птиц, — разглядеть получше девушка не успевает, но, кажется, это вороны, — и предотвращает неизбежную катастрофу. Телегу резко разворачивает в обратную сторону, мужчина, правящий единственной запряженной лошадью, громко и грязно ругается, но уезжает совсем, не желая, видимо, проверять моральное состояние потерпевшей — тело в норме, а остальное его не касается.              Сакура недовольно сопит, чертыхаясь похуже обидчика, отчего зеваки по обеим сторонам ухабистой дороги еще шире раскрывают свои сонные рты. Кто-то преднамеренно дергает её за запястье, а потом плавно и даже заботливо разворачивает на себя, вынуждая девушку опереться на незнакомые крепкие плечи.              Смущаясь, — вот уже чего ей не хватало! — Сакура бегло благодарит за помощь. Темноволосый и отчего-то недовольный мужчина чинно кивает в ответ и пронзительно смотрит. Харуно пытается освободить руку, но хватка довольно сильная — запястье ощутимо нагревается, пуская по телу удивленной такой реакцией куноичи разряд.              — Может, уже отпустите? — получается как-то уж слишком жалобно.              Мужчина пристально вглядывается пару секунд, а потом будто отмирает и даже ухмыляется:              — В этот раз не будешь проситься на ручки?              От возмущения Сакура давится воздухом. «Что за дерьмо?» — выдыхает, стараясь как можно скорее восстановить дыхание.              Она не находится с ответом. Незнакомец — а незнакомец ли? — продолжает терпеливо ждать, закрываясь от любопытных глаз черным воротником идеально чистого дорожного плаща.              Их странный тандем прерывает настойчиво-сердитое покашливание. Сакура почти пугается акулоподобной головы и насмешливой улыбки, больше похожей на оскал.              — Итачи-сан, мы так не договаривались! Что это за девка? — Кисаме недовольно морщится, с презрением поглядывая на розовые, будто измазанные в чем-то по наивности детском, волосы мелкой девчонки.              — Сакура, — коротко и по-особому бережно.              Кисаме что-то сердито бурчит о том, что Учиха от него постоянно всё скрывает, а Сакура смотрит и боится моргнуть  — вдруг исчезнет?..              «Итачи. Итачи. Это Итачи!» –в голове непривычно пусто — только до боли в груди знакомое имя.              — Узнала? — так же коротко, но уже чуть нервно. Губы девушки раскрываются в понимающей улыбке, и Сакура, наклонив розовую макушку набок, любуется давним другом, молча оценивая опрятный и ужасно притягательный внешний вид.              В мыслях встречное: «Нукенин!»,, но Харуно уже откровенно плевать на различия. Прошлое — в прошлом, а сейчас они встретились лицом к лицу, правда Сакура до сих пор не достает ему и до подбородка.              Итачи зачарованно и подолгу наблюдает за искренними эмоциями на чересчур открытом лице девушки и тонет, тонет в череде розовых грез. Ладони стремительно холодеют, в голове становится непривычно шумно — так, будто разом включили все посторонние звуки.              Сакура розово-яркой гаммой соцветий бесцеремонно врывается в его замкнутую жизнь, заполняя пустое пространство чуть сладким запахом весенней надежды.              Но очарование рушится: Кисаме, не желая оставаться в стороне, намеренно громко прерывает затянувшееся, как ему кажется, молчание, приглашая двух встретившихся одиночеств в местный бар.              На категоричное «нет» Итачи девушка протестует и чуть ли не силой уводит нахмуренного Учиха из поля зрения столпившихся вокруг гражданских, жадных до новых сплетен.              Сакура не медлит: любопытство берет над куноичи беспрекословный верх, и она соглашается. То, что она по собственному желанию шагает между двух нукенинов, её уже ни капельки не трогает: все-таки Итачи не убил её сразу, как только встретил. Хотя зачем ему её убивать?..              Бар оказывается местным борделем. Сакура проклинает себя за наивность, а Итачи — за потакание ей.              Они пьют выдержанный саке, ругаются, снова пьют, но уже чистый виски. В какой-то момент Кисаме просто уходит наверх с одной хорошенькой полуголой девицей, и Сакура, изрядно пьяная, так же легко машет удивленному нукенину напоследок.              Учиха расслабленно затягивается, чуть прикусывая за кончик сигарету, любезно предложенную барменом. Будто это совершенно естественно — сидеть на пару с куноичи из Конохи, его врагом и, как ни парадоксально, другом.              — Ты, наверное, думаешь, как мы тут оказались, — первым нарушил приятное молчание он. Сакура ленно повернулась на звук непривычно тихого мужского голоса и слабо покачала головой.              — Знаешь, я ничего не думаю… — она чарующе-сонно улыбнулась.              Честно.              Итачи даже не нужно читать её мысли: она говорит просто, легко и так спокойно, что он невольно теряет накопленную с годами лишений бдительность.              Сакура всё молчит, не решаясь продолжать короткий диалог. Да и зачем нужны слова? В детстве она много плакала, и Итачи был рядом, каждый такой раз давая понять, что она в безопасности. Не нужно было ни о чем тревожиться, и всё было так по-детски непосредственно, но сейчас…              Сейчас она сидит напротив и не может найти правильных слов. Тех, что смогли бы, пусть и ненадолго, притупить его боль. Девушка чувствует эту липкую тоску, мучительно долго разъедающую едва бьющееся сердце.              — Кисаме сказал, у вас заслуженный однодневный отпуск, — все-таки говорит и невольно протягивает руку к его лицу. Итачи хмурится, не зная, что это значит, а Сакура тут же развеивает все сомнения — отбирает уже третью по счету сигарету, умело туша окурок в пепельнице.              — Заслуженный… — криво улыбается, думая, почему Сакура до сих пор не ушла, а потом переводит тему:              — Не говори, что куришь.              Она слишком уверенно действовала, стряхивая пепел в блюдце, и это не могло от него ускользнуть. По правде говоря, Итачи уже жалел, что закурил, — не хотелось, чтобы она видела его таким.              Безмерно уставшим от жизни.              — Мой друг тоже курит. Он… на его глазах погиб его учитель.              Итачи понимающе кивает. После такого и умереть не жалко.              Но отчего-то в груди неприятно тянет, не давая сосредоточиться. «Её друг…» — морщится, с досадой осознавая, что ревнует.              У него самого осталось слишком мало людей, которым можно доверять.              Они на какое-то время замолкают, слушая четкое сердцебиение друг друга. Ускоряющийся ритм почему-то напоминает о том, что времени осталось не так уж и много.              Отчаянно не хочется возвращаться. Итачи хмыкает, зная, что ему некуда вернуться — разве что в ад собственных иллюзий, убивающий всякое желание жить. И ему отчего-то думается, что Сакура его отлично понимает. Пусть и живет в другом мире — том, где когда-то был и он.              Эта ночь самая странная в его жизни, но и самая запоминающаяся.              Сакуре от собственного бессилия хочется плакать. Наутро его, вероятно, уже не будет. Отпуск заканчивается.              Черт, как же она жаждет продлить это молчание на двоих! Но Итачи вдруг поднимается, безмолвно расплачиваясь с барменом, накидывает на её плечи неостывший, хранящий заветное тепло плащ и уходит.              Сакура мгновенье смотрит вслед родной одинокой фигуре, а потом срывается на бег, — и Учиха останавливается, поворачиваясь назад.              Они смотрят друг другу в глаза, а Итачи и вовсе сверкает шаринганом — запоминает её, такую хрупкую и любимую.              Сакура не выдерживает — хватает за воротник, притягивая вплотную. Приходится привстать на цыпочки, — иначе она просто не накроет его губы своими, растворяясь в мимолетной ласке.              Итачи отмирает, оттаивая, и ждет. Губы Харуно совсем близко — так, как никогда не были. Сакура улыбается, и он чувствует её улыбку, переходящую в требовательное касание девичьих губ к своим.              Поцелуй выходит чувственным и даже затяжным, подобно курению необходимых для жизни сигарет.              Только вот теперь он нашел замену. Правда, она настолько идеальна, что хочется раствориться в собственных чувствах.              Сакура нехотя отстраняется, но нисколько не извиняется, — Итачи видит решимость в зеленых глазах.              Шаринган неконтролируем. Впервые в жизни он боится проклятого дара. Эмоции рвутся наружу, разбивая маску безразличия и холодности на прекрасном лице. Но Сакура отпускает воротник, — и всё заканчивается.              Итачи не машет рукой на прощание: их следующая встреча состоится непозволительно скоро. И сейчас это нисколько не радует.              Ведь она будет последней. И — по разные стороны.