Рассветные звёзды

Девочка осторожно приподняла полы лёгкого муслинового платья и торопливо вылезла из повозки. — Ещё раз спасибо, что подвезли, сэр, — она улыбнулась в знак прощания и направилась к своему старенькому дому, по пути выхватывая из корзинки непроданные персики и отправляя их в рот. Ангел задумчиво смотрел ей вслед. Неужели её родители настолько бедны, что отправляют такую кроху в соседнюю деревню на заработки? Он покачал головой. Азирафаэль всегда сетовал на столь грубую стремительность человеческих жизней, заставляющую взрослеть как быстро. Подумав, он осенил благословением деревянную постройку, сплошь заросшую диким виноградом и метлицей, и, чуть помедлив, крикнул кучеру трогаться. Экипаж уже скрылся за поворотом, когда девочка вдруг остановилась у самого порога, откинув корзинку в траву и раздражённо топнув маленькой ножкой. — С тобой поиграть больше не выйдет, малышка, — раздался её голос, в мгновение словно повзрослевший. Случайный прохожий мог бы заметить, как низенькая, кукольная фигурка, прятавшаяся от лунного света под тенью тонких ветвей осины, вдруг дёрнулась, будто на миг оставшись без контроля. — А жаль, мы бы могли по-настоящему повеселиться. Боюсь, в этот дом мне уже не войти, он насквозь пропах благодатью, — она скривилась, выплюнув последнее слово с особенным презрением, что совершенно не шло её кроткому, детскому лицу. — Прощай и помни: если твой братишка опять будет плакать во сне — у его кроватки есть отличная пуховая подушка. Сделай всё так, как я тебя учил, и он тут же успокоится. По телу девочки прошла судорога, заставив её пошатнуться и опереться спиной на дверь. — Бывай, Полли.

***

Ангел всматривался в темноту за окном. Время от времени тесные улочки вспыхивали под светом стройных кованых фонарей, количество которых росло по мере углубления в центр. Флитвуд разрастался на глазах, за десяток лет превратившись из родового поместья в быстро развивающийся портовый город. Покрытые вельдским сланцем низкие крыши, уютные дворы, в которых днём кипела жизнь. Скоро здесь раздастся колокольчик старьёвщика; динь-динь, и он тут же будет окружён сворой детишек, пытающихся выклянчить разноцветное стёклышко или поношенную матросскую фуражку. Наступит утро, и эти места наводнятся вечно спешащими клерками и подметальщиками улиц, хмуро пыхтящими над своей работой. Водоносы отправятся к колодцам, а по улицам пронесётся зазывающий крик точильщика ножей, досветла приехавшего в город. Азирафаэль отвернулся от фацетного стекла, быстрым движением задёрнув плотную шторку. Он и сам не представлял, почему решил солгать той девочке про монастырь. Эта мысль просто появилась в его голове, когда он смотрел в эти улыбающиеся глаза. Его словно... обманывали? Что-то неестественное было в его спутнице, будто пытающейся притвориться тем, кем она не является. Так ведёт себя неумелый воришка, завидев в толпе грозно бликующую восьмиконечную звезду констебля. Ангел нахмурился — он всё ещё не знал, что случилось с Кроули. Он мог бы убедить себя, что это просто штатный вызов, обычная рутина, но это было бы ложью самому себе. Случилось что-то плохое, и он это чувствовал. К сожалению, разобраться с этим раньше завтрашнего вечера не представлялось возможным: у Азирафаэля было неотложное дело, которое не позволяло мешкать. Путь его лежал к центру города — там, в одном из многочисленных доходных домов, жил его давний друг. Он был тяжело болен, закат его жизни ознаменовался таким страшным недугом, как чахотка. Она погубила многих хороших людей этого времени и выбрала своей очередной жертвой бывшего военного врача. Уильям Райли, так его звали, прослыл мудрым, трудолюбивым и добросердечным человеком. Они познакомились на одном из читательских вечеров, которые устраивал в своей квартире пожилой джентльмен. Его жена, замечательная Миссис Райли, не так давно скончалась от оспы. Ангел ещё помнил её очаровательную улыбку и острый ум. [А ещё её чудеснейшие домашние пышки с черникой. — прим. авт.] Её персона была неизменной и долгожданной на всех их встречах, эта леди разбиралась в литературе и с радостью принимала участие в возникающих полемиках. Её уход тяжело ударил по мужу, подкосив его и без того слабое здоровье, и, так как с детьми в семье не сложилось, ухаживать за больным оказалось некому. — Приехали, сэр, — крикнул кэбмен и тут же соскочил с облучка, спеша открыть дверь. Азирафаэль вырвался из своих размышлений и грустно улыбнулся. Он вылез из повозки и, вручив кучеру аж на шиллинг больше положенного, отправился в сторону дома. Сквозь лёгкую ночную дымку виднелся красивый фасад с полукруглым фронтоном, украшенным лепниной. Узкие окна были декорированы витиеватыми наличниками, а по двум сторонам от входа виднелись чугунные подсвечники с тонкой, едва заметной резьбой. Это был один из тех вечеров, в которые даже крик ночной птицы кажется чем-то чудны́м по своей природе. Неявное граянье ворон доносилось откуда-то из темноты, взрываясь гомоном среди шуршащей листвы и сотрясая зябкий воздух. То, как он пропитывался этой практически пряной дубовой свежестью, напоминало щедро облитый ромовым маслом рождественский пудинг. Ангел быстро огляделся и нырнул под арку, очутившись в неосвещённом дворе-колодце, из которого было легко добраться до нужной ему квартиры. Спустя несколько лестничных пролётов Азирафаэль оказался перед тяжёлой дверью из палисандра. Он окинул взглядом выцветшую табличку с именем съёмщика, удостоверившись, что ничего не перепутал, и потянулся к бронзовому дверному молотку. Несколько аккуратных ударов — и в проёме показалась голова пожилой леди, видимо, соседки больного. Её льняной чепчик был ей маловат, из-за чего явно проглядывались редкие седые волосы. Она нахмурилась, силясь узнать гостя и обводя его с ног до головы скептическим взглядом, отчего-то дольше нужного остановившимся на выглаженной бабочке. Пока с её уст не слетело ни слова, но ангелу почему-то отчётливо подумалось, что, учитывая её грозный вид, это даже неплохо. Она явно смотрела на него как-то не так. — Мистер, вашим услугам здесь не рады, — раздражённо проскрипела она своим трескучим голосом на какой-то особенно дребезжащей ноте. — У хозяина квартиры была жена, да и он не из таких, всего доброго, — дверь стремительно захлопнулась. Азирафаэль с минуту изумлённо смотрел прямо перед собой, уже планируя начать возмущаться, когда изнутри послышались голоса, и защёлка вновь повернулась. [Стоит отметить, что, если до этого момента у защёлок и не имелось свойства поворачиваться с отвращением, сегодня эта их замечательная особенность наконец-то открылась научному миру Викторианской Англии. — прим. авт.] Леди в маленьком чепчике сняла дверь с цепочки и небрежным жестом пригласила гостя внутрь, продолжая подозрительно коситься. — Его лекарства на тумбочке, нужно будет поменять постельное бельё и натереть грудь камфорным маслом. Ещё желательно, чтобы он выпил мясной бульон, но вы его вряд ли заставите, — она одарила ангела ещё одним колючим взглядом и поспешила удалиться, бурча себе под нос всё, что она думает о непутёвом Райли и его знакомствах. Гость удивлённо посмотрел ей вслед и торопливо прошёл в квартиру, слегка споткнувшись о высокий порожек. Это место особо и не изменилось с его последнего визита; более того, мебель словно и не передвигали вовсе, хотя при их прежних посиделках это случалось постоянно. Время здесь словно застыло; разве что былой уют, царивший в доме до смерти Элизабет, сейчас весь вышел под гнётом болезни. Повсюду валялись вымазанные в крови платки, тумбы в столовой были заставлены какими-то склянками, а в воздухе витали пары спирта. Азирафаэль обвёл помещение печальным взглядом. Провести века бок о бок с людьми и не привязаться ни к одному из них — непосильная задача даже для Воина Божьего. Он вздохнул и направился к дальней комнате, что была переделана из старого кабинета и сейчас служила спальней. Аккуратно отворив дверь, ангел понял, что попал в настоящую обитель смерти. Из-за позднего времени суток здесь стояла душная, словно осязаемая темнота. Всё скромное освещение составляли парафиновые свечи, будто расставленные так, чтобы причинить наибольший вред при пожаре. Посреди довольно тесной комнаты громоздилась большая резная кровать, у изголовья которой валялись какие-то мокрые тряпки. На постели лежал человек, пожилой мужчина лет шестидесяти. Его тело было измождено болезнью — старик был до жути худ, а его щёки горели лихорадочным румянцем. Он услышал скрип двери и попытался приподняться, но, не справившись, обессиленно рухнул обратно на простыни. — Азирафаэль, друг мой, — слабым голосом позвал Уильям. — Не думал, что ты всё-таки приедешь. Ангел подошёл к больному и осторожно придвинул к кровати старенький стул из гнутого дерева. К смерти нельзя привыкнуть — он видел уход из жизни тысяч людей, но раз за разом это событие оставляло кровавый след на его сердце. — Я не мог не приехать, — он печально улыбнулся, усаживаясь. — Как ты себя чувствуешь? Сейчас нужно будет провести некоторые процедуры, это не так долго… — Азирафаэль. — Тебе придётся привстать, чтобы можно было поменять постельное бельё… — Азирафаэль, послушай, — хрипло сказал мужчина. Ангел резко замолчал и поднял глаза. — Послушай, мне не вылечиться, — старик слегка приподнял руку в протестном жесте, предостерегая бессмысленные отрицания. — И ты это прекрасно знаешь. Азирафаэль понимающе кивнул. Больше всего на свете ему хотелось исцелить человека, лежащего перед ним, но где-то в глубине своей несуществующей души он осознавал кое-что важное. Уильям Райли хотел уйти. Он прожил долгую, наполненную любовью жизнь. И он не мог продолжать наслаждаться ей в одиночестве. — Скоро я встречусь с Элизабет. Я и так заставил её ждать, — на глаза мужчины навернулись слёзы. Он хотел было что-то добавить, но вдруг зашёлся приступом кашля, сопровождавшимся болезненно свистящим дыханием. Его одутловатое лицо раскраснелось, а по телу прошла мелкая дрожь. Ангел нахмурился и бережно накрыл его руку своей. Пусть он и не сможет спасти этого человека, но разделить часть его боли было ему подвластно. — Я же никогда не рассказывал вам о том, как мы сошлись, правда? — Уильям вновь опустился на постель, слегка расслабившись. — Занятная была история, хотя и печальная, — он мягко улыбнулся, погружаясь в воспоминания. — Печальная? — К сожалению, да, — мужчина задумчиво обвёл взглядом комнату. — Мы познакомились в достаточно юном возрасте, я тогда только оканчивал гимназию и собирался учиться дальше. Моя семья пользовалась довольно плохой репутацией. Отец был замешан в крупных скандалах, кажется, было что-то связанное с взяточничеством на городских судовых верфях. Мы с Элизабет сразу поняли, что её родственники будут не рады такой партии. Азирафаэль кивнул, показывая, что внимательно слушает. На секунду его накрыло странное чувство, похожее на дежавю, но оно так и осталось проигнорированным. — Мы скрывали отношения. Тайно встречались в местах, известных лишь нам двоим. О, это было замечательное время, — голос Уильяма потеплел. — Мы были молоды и отчаянно влюблены. В таком возрасте всё кажется приключением, — он снисходительно усмехнулся. — Глупо было верить, что нам будет везти вечно. Её родные узнали о наших планах обвенчаться и, разумеется, сочли это недопустимым. Дело даже дошло до того, что появился какой-то одобренный родителями хвастун из бакалейной лавки, но долго он за свою любовь не боролся. Кажется, понял, что поживиться на приданом особо не выйдет. Мужчина опять закашлялся и потянулся за платком, на котором тут же заалели следы крови. Азирафаэль только сжал сильнее чужую руку, терпеливо дожидаясь продолжения рассказа. В комнате будто похолодало, тонкие занавески заколыхались от невидимого сквозняка, что задул одну из свечей. — Мы решили переехать в другой город, — спустя время продолжил мистер Райли, чьё дыхание заметно ослабло. — Мне пришлось бросить учёбу и устроиться стенографистом в одну сомнительную контору, тогда мы очень нуждались в деньгах. Позже, как это часто бывает, оказалось, что на стеснённости в средствах наши проблемы не заканчивались. Переезд ознаменовался прощанием с семьёй, и если у меня отношения с родственниками не ладились уже давно, Элизабет была по-настоящему привязана. На мгновение в помещении установилась тишина. — Она справилась ради меня, — мужчина печально улыбнулся. — Это ужасно — выбирать среди любимых, но этот выбор совершает не человек, а люди, его окружающие. Многие начинают считаться с чужими чувствами лишь после потери. Как часто такое случается? Будто самой Вселенной нравится забавляться из раза в раз. — Вселенная не терпит отказов, — глухо заметил ангел. — Ты можешь наивно вверить ей всю свою жизнь, но стоит обратить свой взор на соседние созвездия — она казнит, не задумываясь. По тюлевым занавескам вновь прошла едва заметная рябь. Азирафаэль нахмурился. Этот пожилой мужчина напротив — никто не мог бы сказать точно, сколько ему осталось. Часы? Минуты? Мгновения? Почему люди, такие умные, такие замечательные люди, почему они с таким рвением изучают жизнь, но перед смертью предстают слепыми, несмышлёными котятами? Ещё одна свеча потухла, не совладав с внезапным порывом ветра. — В этом-то, наверное, люди и отличаются от Бога, — Уильям как-то странно посмотрел на собеседника. — По-настоящему любящий человек способен отпустить, не калеча. Он резко вздрогнул и с силой сжал чужую руку, противясь накатывающему приступу. Его дыхание сбилось, глаза начали закатываться. По телу больного прошла дрожь, а сам он с животным ужасом вцепился в Азирафаэля, не давая отстраниться. Ангел же прикладывал все свои усилия, чтобы облегчить страдания несчастного. Его чудеса боролись в схватке против предсмертной горячки до тех пор, пока Уильям не забылся беспокойным сном, что постоянно прерывался эпизодами несвязного бреда. Его друг умирал, и с этим ничего нельзя было поделать.

***

Голова раскалывалась, дробя мысли в пыль. Стоило приблизиться — и песчинки тут же взмывали ввысь, рассыпались блестящей пыльцой. Сколько времени прошло? Почему он всё ещё здесь? И где это, «здесь»? Почему его фрак извалялся в грязи, а глаза опухли от слёз? Кроули не знал. Он просто пришёл в себя в какой-то момент. «В глупого, жалкого себя» — мрачно напомнило сознание. Демон скривился. Воспоминания возвращались, и вместе с ними возвращалось непрошеное чувство безысходности. Лишь один шаг, один необдуманный поступок, который не вернуть. Нет. Энтони определённо не был наивным. Много раз он представлял себе день краха, то, как всё обернётся в пепел у него на глазах. Нельзя играть в прятки с колокольчиком на шее. Если говорить начистоту — они всегда нарывались. Но проблема состояла в том, что, сколько бы ты не готовился, сколько бы запасных планов не строил, в итоге перед своим главным страхом ты предстанешь с единственной мыслью — «почему сейчас?». Тысячи козырей, но ни одного ответа на единственный вопрос. — О чёрт… — Энтони резко вскочил на ноги, из-за чего на мгновение в его глазах потемнело. — Чёрт, Азирафаэль… — осознание ситуации наконец-то соизволило собраться в цельную картину, холодом пробежавшись по коже. Демон бросился вниз, буквально слетев по крутой лестнице. Дверь, ещё одна, и его лицо обдало свежим морским бризом. Куда теперь?

***

Воздух над мощённой булыжником улицей гулко вибрировал, ловя ночные звуки и резонируя. Непривычно мягко светились масляные фонари. Они словно боялись спугнуть летающую вокруг пыль, фейерверком светившуюся в темноте. В этом месте царствовала тишина — она давно въелась в кислород и не желала мириться с грубыми вторженцами. К сожалению читателя, сегодняшний гость вторженцем не был. Сам он скорее определил бы себя как покровителя и преданнейшего из поклонников. Тишина это знала, поэтому и не стала сопротивляться компании. Стук каблуков отскакивал от мостовой, разносился всё дальше, утопая в предрассветном тумане. Астарот был чертовски зол. Его сюртук распахнулся от мёрзлого ветра, а привычно зализанные назад волосы ужасно растрепались. За спиной Князя виднелись уходящие в небо травертиновые стены. Женский монастырь. Демон скорее отправился бы паломником в Рай, чем признал, что на Земле есть более отвратное для него место. Что тут и говорить — его поиски увенчались сокрушительным провалом. Мало того, что самостоятельно пробраться на освещённую землю он не мог, так ещё и монахиня, от которой он пытался добиться хоть чего-то толкового, оказалась на редкость занудной. И не было ничего удивительного в том, что ему захотелось отомстить. Впрочем, искушать Христову невесту на служение Сатане было даже весело. Божественный Орден на побегушках у Дьявола — его лучшая затея за последнее время! И он бы обязательно поразмыслил об этом основательнее, если бы вся его голова не была занята кое-чем более насущным. Архидемон нахмурился и раздражённо пнул случайно попавшуюся на пути клумбу. Его обвели вокруг пальца — ангел в этом пропахшем молитвами местечке не появлялся. Совсем. Князь рыкнул на темноту перед собой — ему предательски не везло. Сотни его разведчиков болтались без дела, не в силах отыскать одного единственного крылатого подлеца. Это раздражало, и демону нужно было на ком-то выместить свою глубокую злость. Пустить кровь, заглянуть в чужие глаза и сожрать страх, что там таится, словно вкуснейшую индейку на День благодарения. Ему так хотелось свернуть чью-нибудь шею с хрустом, ласкающим чуткий слух, а перед этим заставить беднягу испуганно глотать собственные слёзы, до последнего надеясь на спасение. Это было ему так необходимо, будто… Астарот остановился как вкопанный, не в силах отвести взгляд от другого конца улицы. Маленькое, ангельски белое пятно, оно тихонько шествовало вдоль Поултон Стрит, понуро опустив голову и совершенно не беспокоясь о своём плачевном положении. Лицо Князя исказилось в кривой, голодной ухмылке, а руки затряслись от сладкого предвкушения. «Убить» — шипели тысячи ненасытных голосов, и Архидемон не собирался заставлять их ждать.

***

Азирафаэль не понял, как оказался зажат между холодной кирпичной стеной и раскалённым телом прислужника Ада, что вжал его в вертикальную поверхность и вцепился в жилет острыми когтями, занося над лицом Клинок. Ангел резко выдохнул и с силой оттолкнул от себя Архидемона, с каждой секундой всё больше загораясь праведным гневом. Он не жаловал драки, а в этой ещё и соперник был на порядок сильнее. Обладающий сорока легионами духов, он представлял собой смертельную опасность даже для херувима, не говоря уже об ангеле Начал. — Надеюсь, ты не мучился, придумывая предсмертное желание, — Астарот вальяжно стряхнул пыль со своего костюма. — Я работаю быстро, не люблю тратить время на формальности, — он резко сорвался с места, нанося первый удар ангелу поддых. Азирафаэль охнул и скривился от боли, ненамеренно прислонившись обратно к стене. — Ты, грязный злодей, — он позволил ругательству слететь с его уст. — Неужели ты думаешь, что нападение на помазанника Божьего сойдёт тебе с рук? В глазах Архидемона вспыхнул весёлый огонёк. Он в два шага преодолел расстояние до Азирафаэля и уже собирался сказать что-то низкое и недостойное святого слуха, когда его перебили тяжёлым ударом в челюсть, заставившим отлететь на мостовую. Спустя мгновение Князь вскочил обратно на ноги, скидывая сюртук и вытирая кровь из разбитой губы белоснежным рукавом рубашки. Он выглядел пугающе дико, его грудь часто вздымалась, а на лбу явно проступили пульсирующие вены. — О, а нам ты казался умнее, — он опасно оскалился, вновь приближаясь к противнику. — У меня карт-бланш на твоё убийство, крылатый, — быстрый выпад сбил Азирафаэля с ног. Они вместе покатились по полу, нанося друг другу слепые удары. Астарот тут же сориентировался и молниеносно оказался сверху, продолжая разбивать кулаки о чужое лицо; он напоминал бешеного зверя, дорвавшегося до лёгкой добычи, он будто бы жил этой битвой, вдыхая агонию вместе с воздухом и проглатывая болезненные всхлипы один за другим. Удар, ещё удар. Ангел захлёбывался своей кровью, смотря на Князя сквозь мутную пелену. Он осознавал свои шансы, и от этого было только страшнее. Вдруг Архидемон замешкался, и это послужило спасительным преимуществом для его противника. Азирафаэль резко дёрнулся, меняя их позиции, и уже намеревался сжать чужое горло в своих руках, когда его резко отбросило в сторону. На секунду ему показалось, что мир разбился на сотни осколков. Голову прошила резкая боль, она сосредоточилась на затылке и импульсами разносилась по всему телу, заставляя вцепиться зубами в покрытое плащом предплечье в попытках не заскулить. Измождение притупляло чувства, а тело теперь казалось таким непомерно тяжелым, словно к каждой руке подвесили по двухпудовому мешку сахара. Азирафаэль потратил большую часть своих чудес на помощь больному другу, не подозревая, что окажется в такой опасности. Собрав последние силы, он открыл глаза и тут же подавился на вздохе. Астарот принимал свою истинную форму. Он был темнее самой ночи, что ещё не сошла с пыльных улиц портового города. В глазах демона плескалось не сдерживаемое теперь безумство, заразившее его черты и обнажившее в ухмылке ряды острых, кровоточащих клыков. Мгновение — и воздух разрезали два иссиня-чёрных крыла. Оперение переливалось под слабым светом фонарей, гипнотизируя своим потусторонним блеском. Оно напоминало сотни наточенных ножей, сверкающих в кожаных ножнах. Князь щегольски прокрутился вокруг себя, расставив руки в стороны, и на мгновение склонился в реверансе. С его покрытого драконьей чешуёй лица не сходил оскал. Он наслаждался происходящим. — Где же твои драгоценные крылья? — состроив жалостливое лицо, протянул Астарот. Он медленно приближался, заставляя ангела в панике отползать всё дальше. Его фигура возвышалась среди случайно заблудших на мостовую теней, а безобразные когти заострились так, как никогда не острился ни один разделочный кухарский нож. — Так жаль, мне всегда казалось, что на белом кровь смотрится как влитая. В его руках сверкнуло лезвие Клинка — оружия, что не пощадит ни святого, ни самого Дьявола. Серебряная рукоятка его пылала Адским огнём, заставляла ладони покрываться копотью; обвитый тысячами заклинаний и обожжённый в кострах Преисподней, Клинок был создан, чтобы убивать. Азирафаэль резко выдохнул и скривился от боли, пытаясь подняться. Архидемон, казалось, был совсем не впечатлён этим порывом. Он остервенело пнул чужое ослабшее тело, с удовольствием наблюдая за потухающей с каждым новым мгновением благодатью. На секунду между ними повисло молчание. Тишина подыгрывала своему покровителю, медленно струясь по земле вместе с туманом и заползая в уши поверженному ниц ангелу. — Хочешь сказать что-то напоследок? — демон растянул рот в кровавой улыбке. — Ах да, — он надул губы и покачал головой, словно что-то вспоминая. — Не то чтобы мне было до этого дело. Клинок взмыл в воздух в мгновение ока, такой чёрный, что сама темнота вокруг него собиралась и клубилась, как пыль у газового фонаря. Азирафаэль с ужасом закрыл глаза, готовясь к удару. Раз, два... Ну же. Вдруг вместо свиста летящего на него лезвия ангел услышал глухой удар, какой бывает, когда с повозки на дорогу падает мешок с зерном. Он начал опасливо открывать глаза, но тут же распахнул их шире, различив силуэт перед собой. — Ангел! — Кроули, кажется, был близок к развоплощению от охвативших его эмоций. — О чёрт!.. Бог... Кто-нибудь... Ты можешь лететь? Бежать? Нам нужно убираться отсюда! — Кроули... — Нет, не говори, — он нервно сглотнул, зачем-то тряся Азирафаэля за вымазанный в грязи рукав. — Хотя, — демон на мгновение застыл, переосмысливая свои слова. — Я, конечно, люблю, когда ты говоришь, — тут же исправился он. — Ты говоришь лучше всех, кого я знаю, а я перекидывался парочкой слов с Сократом во время отпуска, да и вообще... — Кроули! Демон осёкся и непонимающе посмотрел на лежащего перед ним ангела. Его рыжие кудри начинали понемногу загораться от нетерпения и накатывающей волнами паники. — Мы не сбежим в этот раз, — Азирафаэль напряжённо смотрел на него, сожаление в глазах повисло тяжёлым, вызывающим тошноту грузом. — О чем ты говоришь, ангел? — голос Кроули прервался на неверящий смех. Азирафаэль медленно перевёл глаза на что-то позади демона. Тот проследил за его взглядом и испуганно сглотнул, неосознанно стиснув чужую руку. — Дьявол. К ним направлялся Легион. Духи вихрем летели вниз, напоминая тысячи разом осветивших небо молний. [Точнее "проклявших", учитывая специфику их работы. — прим. авт.] Они с оглушающими криками опускались на землю, оставляя за собой трещины и быстро распространяющийся запах мертвечины. — Астарот призвал своих псов, — разочарованно протянул Кроули. — И как у него вышло, мне казалось, я приложил его достаточно сильно. Он повернулся к Азирафаэлю, быстро ища что-то в его глазах. — Может, всё-таки рванём отсюда? Духи не такие быстрые, в Аду на самом-то деле негде летать, у них ужасная одышка. А, ангел? Азирафаэль только грустно улыбнулся. Внутри у Кроули что-то рухнуло. — Знаю, знаю, плохой план, — он устало прислонился к облезлой стене рядом с ангелом. — В этот раз мы и правда крупно облажались, верно? Духи, до этого приближающиеся, вдруг закружились на месте и завыли в унисон. Что-то зачернело в центре урагана, а через мгновение среди быстро бившихся выжженных крыльев показался знакомый силуэт. Астарот расправил плечи, потянувшись. Он казался довольным, словно напившийся молоком кот. — Знаешь, — вдруг быстро заговорил Азирафаэль, наблюдая за разворачивающимся зрелищем. — Кажется, у меня есть другой план. Легион с Архидемоном во главе приближался с грохотом, похожим на тысячи палящих пушек. Кроули удивлённо заморгал, тут же повернувшись к нему. — Помнишь... — ангел звучал неуверенно. — Я говорил про всполохи любви, которые я чувствую... иногда. Это свойственно для небесных существ, не то чтобы я мог это выключить, даже если бы хотел. Теперь Кроули казался подозрительно красным. [Ночное освещение в Англии было неважным. — прим. авт.] — А это точно стоит обсуждать сейчас? — не удержался он, то и дела косясь на подлетающих ближе демонов. Азирафаэль нахмурился, не обращая внимания на его реплику. Время вытекало из разбитых песочных часов и застывало вокруг непроглядной пеленой. — Кроули, послушай, — он, кажется, собирался с мыслями. — Ты доверишься мне? Шум несущего смерть урагана теперь подобрался непозволительно близко и кружил вокруг, словно рой озверевших пчёл. Всё вокруг вопило и срывалось на тонувшие в агонии завывания. Кроули растерянно смотрел в чужие глаза, будучи не в силах ответить. Что-то на месте его отсутствующей души болезненно трепыхалось и щекотало стенки грудной клетки, то сжимаясь, то стремясь отчаянно вырваться наружу. Время вытекло. Он кивнул.

***

Какова ангельская любовь?

Ну же.

Сложный вопрос, не правда ли?

Не спешите.

У вас есть время подумать.

Нет.

Нет?

Но отчего же?

Всё просто как день.

Не стоит пытаться измерить время по солнцу, если солнце

Горит.

Июльский удушающий зной, от которого в лёгких хрустит песок яблочного цвета, а глаза слезятся, застилая солнце, словно затмение. С каждым вздохом становится меньше, тяжелее, наполненнее. В глотке рдеет инфернальное пламя, обжигая. Сжигая. И некуда деться. На всём свете не найдётся больше места для одинокого путника, истоптавшего свои старенькие кожаные джодпуры с расколотым каблуком и ржавеющими грязными пряжками, запылёнными и помутневшими. Пекло испепеляет. Сжирает единственный слабенький росток, прорвавшийся за своим первым и последним потоком зажаренного, пригоревшего к почве воздуха. Это Ад. Юный мир, в крике надрывающий обугленные голосовые связки. Он давится беззвучным воплем, застрявшим в остатках расплавленных зубов. Нельзя смотреть. На месте глаз сияют обжигающие хрустальным льдом языки пламени. Они ласкают сознание, очаровывают, пленяют, чтобы позже взраститься из бурого пепла и поглотить целиком. Вокруг танцуют огни, молебно взметаясь к небесам. Словно Фаренгейт и Цельсий слились воедино, слакивая одну тлеющую туманность за другой. Вселенная плывёт от жара. Звёзды сгорают в беспамятство, стекая тонкими ручейками прямиком в Ахерон. Бесконечность — от края до края, мечется в бессмысленной, всепоглощающей агонии. Картина, достойная скорбящего Создателя. Космос быстро покрывается запечённой корочкой. Она иссушена настолько, что вакуум шипит, словно масло на раскалившихся углях. Чувствуется запах подгорелой кожи. Лёгкие трескаются. Дыхание начинает плавиться, только сорвавшись с дрожащих, покрытых алыми волдырями губ. Это Лимб, сотканный из Эдема. И Земля могла бы истлеть. Могла бы обуглиться так, что полюса слились бы в чернильное лавовое озеро, покрытое рифлёными расщелинами. Да что там. Она могла бы обернуться одним исполинским обжигающим котлом, гладкие стенки которого давно покрылись вековой копотью. Какая жалость. Крошечную планету бы настигла участь испорченного пряничного домика. Но. Предсказуемо, не так ли? Всегда есть "но", низвергающее все подоплёки. Оставляющее за тяжёлой дубовой дверью каждую из септиллиона несбывшихся возможностей, тянущих свои кривые когти к вашей хрупкой, практически эфемерной реальности, что просыпается сквозь пальцы серебряной пылью. Всегда есть но. Лёгкий бриз. Сначала он настолько незаметен, что можно ощутить лишь тихое, нежное покалывание, тонкими иголками прошивающее измученную кожу на затылке. Если приглядеться, можно разглядеть тихие порывы холода, фланирующие меж обгоревших волосков на зудящих предплечьях. Запах мяты и родниковой воды растекается под кожей, всасывается в гранатовую кровь. Это оно. Словно желанный вдох для утопающего. Словно мимолётная тень от облака, нависшего над саднящей пустыней. Теперь можно дышать. Вместе с оксигеном в истерзанные лёгкие попадает смысл. Смысл продолжать, смысл жить, смысл существовать. Хочется выпить мир вокруг, хочется вытанцевать из него последний кабриоль, хочется выдышать его, выцеловать каждый всхлип, слетевший с нежных истощённых уст. Так что. Вы ответили на свой вопрос? То безымянное чувство, ну же. Оно душистое, словно в нём срослись все цветы, все ароматы, вся свежесть и юность. Словно растушёванный лиловый мазок меж волн акварельного заката. Вдохните. Он расцветает звёздами в пепельном небе. В зареве, сыро располосованном кроваво-алым градиентом. Пахнет дыханием тысяч, не так ли?.. Прислушайтесь. Эта бархатная мелодия теплится среди атланта и эпистрофея позвоночника, защищая от давящего нутра. Опекает, покровительствует, трепетно обволакивает мягким живительным благословением. Вот оно. Конец путешествия. Пора смыть дорожную пыль, прилипшую клочьями к исцарапанному саквояжу. Пора вглядеться в слегка мутные полароидные снимки и в последний раз щёлкнуть затвором. Плевать, что фотоплёнка ещё даже не была изобретена. Если быть честными, время пока тоже не запустилось, иначе в нерождённом мироздании были бы ужасные дедлайны. Но не о том речь. Забавно, но приключение не может закончиться в пространстве без отсчёта, без единой часовой стрелки. Здесь оно никогда и не начиналось. Тем не менее. Что же в итоге? Завершающий кадр. Щёлк. Ангельская любовь. Тот самый лёгкий филигранный поток холодящего воздуха. Лёгкая загадка, но всегда легче представить на примере, не так ли? Небесная благодать завораживает, возрождает, приятно впивается в белки глаз ледяными апатитами. Она спасает. Ангельская любовь безгранична, необъятна. Она предназначается всему живому. Каждому, кто способен дышать. Оглянитесь вокруг — она повсюду. В той внезапной улыбке прохожего. В упавшей монетке, звонко звякнувшей в копилке уличного музыканта. Везде. Она словно пропитывает воздух. Будто тёплая рука, покрывающая другую, она туманит собой каждую толику дрожащего сердца. Но. Иронично, не правда ли? Ангельская любовь не может быть великодушно отдана в одни руки. Любя всё, от Кассиопеи А и до последнего листочка на можжевельнике, нельзя просто взять и отречься. Полюбить кого-то больше Бога, больше его творений — это отступничество. Кощунство. Это словно константа, красными чернилами выцарапанная на прикрытых веках. Трансцендентная нить, прошивающая страницу за страницей. Пришло время выбирать. Броситься камнем в Иордан, раствориться, растолочь себя на квазичастицы, чтобы не нашли и не собрали, или же... Или же принести на алтарь свою жертвенную любовь, захлебнуться подступающими к рассудку спазмами и спасти. И пусть всё сгорит. Пусть позвоночник сквозь горло распорет дыхательные пути. Пусть глаза вытекут зыбучим воском, а мёртвые звёзды улыбнутся своими кривыми улыбками, сгорая вновь и вновь. Пусть. Выбор уже сделан.

***

Кроули задохнулся. Практически буквально задохнулся, потому что точно такого не ожидал. Когда Азирафаэль его поцеловал, по округе прокатилась волна такой силы, что, кажется, небо раскололось на части. Духов разом смело и растрясло по ближайшим вселенным, и, если бы ни некоторые обстоятельства, демон бы даже вслух восхитился. Но в этот раз он не сказал ни слова. Даже не усмехнулся с облегчением и не пошутил, как шутил всегда, когда они чудом спасались от смертельной опасности. Ведь они не спаслись. Кроули с полными слёз глазами смотрел прямо перед собой, не чувствуя ничего, кроме огромной зияющей дыры где-то... везде. Сверху и снизу, справа, слева и даже, вроде бы, в одном из направлений, свойственных для двадцатимерных пространств. Паршивец пожертвовал собой. Предал Вселенную у неё на глазах, сам себя отправил на эшафот. Кроули закричал так сильно, что у него заболело горло. — Это несправедливо! Ты слышишь там? Это несправедливо! Он закинул голову назад и ненавидящим взглядом уставился на небо. — Азирафаэль любил тебя больше всех них, — его голос срывался на безобразные рыдания. — Он любил тебя искреннее, чем ребёнок любит свою мать, ты, чёртов эгоист! — демон отчаянно пнул что-то, не вовремя попавшее под ноги. Солнце начинало подниматься и заискивающе подсматривало за происходящим из-за деревьев. — Убить существо, созданное, чтобы любить, из-за того, что он полюбил кого-то сильнее, чем тебя! — Кроули захлёбывался своим же голосом, вязнущим в непрекращающихся всхлипах. Всё вокруг пульсировало и душило. Он обессиленно рухнул обратно на землю и начал гулять по округе отсутствующим взглядом. Что делать дальше? А есть ли вообще это "дальше"? Кроули было так паршиво, что хотелось провалиться куда-нибудь пониже Ада. Может, ему стоит обернуться Змием и свернуться клубком где-нибудь на земном ядре? Вдруг его взгляд зацепился за что-то, лежащее в траве. Оно блестело и переливалось под первыми солнечными лучами. Демон, подумав мгновение, протянул руку и схватил Клинок, поднося его к лицу и рассматривая. Острый. Свет захватывал всё больше и больше от ночи, заталкивая её прочь в тенистые щели между домами и забитые паутиной углы. Утро ещё не торжествовало, но уже начинало наигрывать свой победный мотив, играясь пением ранних птиц и шелестом влажных от росы листьев. Кроули вздохнул, в последний раз с укором посмотрев на небо. Он тоже сделал свой выбор. Запоздалый свист Клинка резким диссонансом отзвучал в утренней симфонии.

***

Деревянные спицы повозки тяжело ворочались по мощёной улице, время от времени тихо поскрипывая. Кучер торопливо гнал лошадей вперёд и прислушивался к чему-то. Дремота полностью сошла с его лица, оставив место для лёгкой тревоги. Курчавые волосы мужчины собирались на лбу взмокшими, растрёпанными локонами, но он не обращал на них внимания, продолжая сосредоточенно следить за поднимающейся вверх по холму дорогой. На небе брезжил рассвет, очерчивая облака мягкой дымкой. Редкие звёзды мелко блестели, готовясь сгореть в начале дня. Спустя пару минут извозчик остановил лошадей и спрыгнул с козёл. Он прошёл всего несколько шагов, тут же рухнув на колени и задрав голову вверх. — Человечество постоянно совершало глупости, но вы... — тихо прошептал он, грустно усмехаясь. — Вы превзошли их всех. Утренняя песня проносилась над землёй вихрем из ранних птиц и одинокого ветра. Она отличалась от закатной, в ней было что-то непонятное и юное, таинственное, словно рождение. Новый день всегда пугал больше, чем вечер. Мужчина качал головой, скорбя. Над ним, где-то среди бесконечности, сияли звёзды. Не те звёзды, которые виднелись там в прошлом. Эти были из времён, которые ещё не наступили. Две рассветные звезды пели вместе с утром. Пока что неловко, так, как поют ещё совсем юные, не освоившиеся на небе светила. Выходило красиво. Извозчик думал о чём-то своём, испытующе смотря на туманные облака. Он чувствовал, как что-то давно забытое им самим поднималось от кончиков пальцев и медленно текло вверх, горяча кожу. Впервые за долгие века он снова находил небо прекрасным. Волшебным, невероятным, почему-то тёплым. Иисус, а это был именно он, тяжело выдохнул через плотно сомкнутые зубы. На его глаза навернулись слёзы уже не скорби, а предвкушения чего-то нового и светлого. Это было чувство надежды. Веры. В этот раз не в Создателя, нет, а в мир, им созданный. В мир, что сейчас просыпался и вновь готовился совершать свои глупые ошибки, снова собирался жить. И кучер решился жить вместе с ним. Попробовать снова. Так о чём же думает цветок, наблюдающий свой первый закат? Он думает о том, что завтра будет новое солнце.