Насилие

      У Хозяйки сегодня было плохое настроение. Мне в такие дни иногда достаётся. Вот и сегодня она привела меня к себе в комнату и долго порола тонкой белой тростью на её кровати. Я выла и утыкалась лицом в подушку, но старалась не подаваться тазом вперёд и не ложиться. Всё шло нормально. По сравнению с тем, что бывает, когда она недовольна моим поведением, эта боль была вполне терпимой. Я стоически переносила порку и надеялась, что скоро она благополучно отправит меня в свою комнату.       После она стала трогать меня и целовать, в этот раз достаточно нежно и аккуратно. Я не двигалась. Ей потребовалось всего три дня, чтобы отучить меня сопротивляться, когда она хотела меня, две недели — от попыток выбраться из дома. Со временем я привыкла к прикосновениям её рук и губ, они перестали вызывать во мне такое сильное отвращение и панику. Научилась лежать спокойно и время от времени целовать её и менять позу, когда она приказывала. Я поняла, что если буду стараться и слушаться, меня не будут так сильно бить. Наказаний с тех пор и правда стало гораздо меньше, но за лишнее движение или промедление всё ещё доставалось сильно. А если она бывала вот такой вот мягкой, мне даже становилось приятно и хотелось тоже погладить и потрогать её, но я не решалась попытаться или попросить об этом. Навряд ли это можно было бы назвать хорошим поведением.       Пока я смотрела в потолок, она лежала сбоку и легко целовала мою шею и плечо, даже слабо улыбалась. Ноги у меня всё ещё были согнуты и раздвинуты, она спереди держалась рукой за внутреннюю часть бедра. Обычно мне бывало больно, когда я лежала в такой позе, но в этот раз пронесло. Кажется, время, проведённое со мной, успокоило её. Она стала смотреть в телефон, а я не решалась пошевелиться без приказа. Бежевые стены в комнате за это время сначала залились ярко-оранжевым светом, а потом стали темнеть. Хозяйка вернулась ко мне и поставила в ту же позу, в которой порола час назад. К счастью, ни трость, ни другой обещающий боль предмет она больше не доставала, а просто снова двигала во мне пальцами и проводила второй рукой по животу и талии, даже не трогала чёткие потемневшие полоски на ягодицах и ниже. Я позволила себе немного расслабиться. Вскоре она положила меня рядом с собой и обхватила руками и ногами. Я чувствовала, как она прижимается ко мне всем телом, выгибается и тяжело дышит мне в плечо. Старалась сделать ей как можно приятнее, и, кажется, у меня это даже получилось. Наши тела теперь беспорядочно катались по широкой кровати, из-за чего я оказывалась то снизу, то сверху. Комната наполнилась её громким дыханием, через которое пробивались стоны, и моими несмелыми вздохами. Стало приятно ощущать её возле туловища и между ног, но движение рук, которыми она проводила по всему моему телу, стали быстрее и резче и нередко заставляли меня вздрагивать. Разгорячённая, она целовала меня глубоко и звучно, а потом тут же опускалась ниже или, наоборот, тянула вниз к груди мою голову, запрокидывая свою с томным стоном сквозь губы. Когда она упала с меня и не моргая уставилась в потолок, тяжело дыша и сжимая ноги, я так и осталась полулежать на локте, только опустила одно бедро на другое. Напряжение и страх тут же вернулись. Теперь главное было не испортить всё и не разозлить её, а я, возвышаясь над ней, буквально чувствовала, что моя поза привлекает слишком много внимания и наверняка раздражает, но опуститься ниже тоже боялась.       В дверь позвонили. Хозяйка поморщилась и встала, по дороге захватила домашнее платье со стула и вышла, закрыв дверь.       Через минуту она заглянула в комнату и бросила: «Оденься и иди к себе». Я натянула длинную тёмно-оранжевую футболку и потянулась за шортами, но когда присела, чтобы их надеть, последовало нервное «Бегом!», и тогда соскочила с кровати и с бешено колотящимся сердцем вышла в столовую, на противоположном конце которой меня ждала спасительная дверь, а за ней — сомнительное, но единственно доступное здесь убежище. Краем глаза я заметила слева за столом ту женщину, которая приходила сюда вчера. От этого испугалась ещё сильнее, и как только прошла мимо неё и стоящей справа Хозяйки, последняя вдруг дёрнула меня за руку и рывком притянула к себе, повернув лицом и задрав футболку.       — Можете подойти и потрогать, — сказала она. Я смотрела вниз и слушала скрип отодвигающегося стула и с ужасом воображала, как женщина встаёт и подходит ко мне. Хозяйка внушает мне страх — страх боли, — но выглядит при этом обыкновенно и двигается немного по-детски, зажато. А в той женщине каждое движение, преисполненное необычайной грации, её взгляд, осанка, мимика — заставляли бояться и вызывали желание сжаться и опуститься на пол, несмотря на то, что я до этого видела её только мельком и она никогда не била меня. Даже не трогала до того момента.       — Можно? — прозвучал сзади её глубокий голос. Хозяйка быстро кивнула, и меня схватили за шею и подвели к столу. Женщина прижала к столешнице мою голову и, прежде чем убрать руку, вдавила вниз посильнее, так что я оказалась лицом к Хозяйке и смотрела на неё снизу. Та приблизилась и коснулась ладонью виска. Она стала проводить мне по скуле большим пальцем, успокаивая, когда женщина сжала мою рассечённую кожу, потирая её в ладони, а меня мелко затрясло от страха и отвращения. Я зажмурилась и сжала губы, и только ощущение ладони на голове рассеивало появившееся давление. Мурашки пробежали по телу и свело бёдра, когда она приложила руку мне между ног. Руку с кольцами и длинными ногтями с маникюром, на которой вместе с косточками и венами проступал её возраст. Совсем не похожую на гладкие мягкие руки Хозяйки, которые я привыкла ощущать на себе. Захотелось заплакать, даже задёргались губы. Волной накатил ужас, от этого стало покалывать во всём теле сразу и нигде одновременно.       — Хочу её, — прозвучало сверху.       — Почему не меня? — с грустной улыбкой спросила Хозяйка, не отрывая от меня взгляда.       — Ты не будешь так бояться.       — С чего вы взяли? — вопрос остался без ответа. — Накажите так, чтоб боялась.       — Не то. Так дашь или нет? — Хозяйка прикрыла глаза и низко опустила голову, после чего меня сразу схватили за волосы и потащили в комнату.       Её тело, всё ещё казавшееся стройным, но растёкшееся и уставшее, было мягким и влажноватым на ощупь, но было не так страшно трогать его руками, как чувствовать, что оно прислоняется к бёдрам, спине, животу. Женщина делала и заставляла делать почти то же самое, что Хозяйка обычно. Та до этого чаще всего брала меня грубо и неприятно, но пришедшая, казалось, специально старалась причинить мне как можно больше боли. Ногти у неё были острые и впивались в самые чувствительные участки, пальцы едва ли не разрывали меня всю. Она двигалась всё так же завораживающе плавно и женственно, красиво изгибалась и опускалась вниз. А мне было всё так же противно. Хуже всего, когда приходилось делать что-то самой руками, губами, языком… Когда требовалось замереть и терпеть, возникало то гадкое ощущение безысходности, когда знаешь, что скоро что-то неприятное прекратится, но время как нарочно тянется слишком медленно. При этом было плохо. Так, что в один момент она, посмотрев на меня, отвесила четыре сильные пощёчины и велела «не делать такое скорбное лицо». Я снова чуть не заплакала, но она уже не обращала на это внимания и продолжила. Несколько раз я зажмуривалась от неожиданности и медлила, инстинктивно сжималась, за это она снова била меня по лицу. Если бы не это, мне бы наверняка удалось отрешиться от всего и просто ждать, но пощёчины и резкий недовольный тон вытягивали обратно в реальность, где меня поджидали подкатывающие к горлу слёзы.       Когда мы обе оделись и женщина буквально вытолкнула меня в столовую, Хозяйка тут же вышла из гостиной и встала напротив нас, глядя на неё робко и неуверенно. Я сжимала зубы и дышала так глубоко как могла, чтобы не разреветься, но быть тихой и незаметной не получалось. От этого становилось ещё страшнее.       — Ещё сопротивляется, — насмешливо сказала женщина, отчего у нас с Хозяйкой у обеих округлились глаза. Ещё одна волна ужаса накрыла меня, и я судорожно вздохнула. Всё вокруг стало таким невозможным, что начинало плыть и подтаивать. Пусть утечёт полностью, пусть я умру, только бы этого не продолжалось — всё, что подумалось мне. Может, если сегодня я буду наказана, я и правда умру. Навряд ли Хозяйка может не рассчитать силы и убить меня случайно, но ведь бывает же у людей некий «разрыв сердца». Если не у меня и не сегодня, то от чего тогда вообще? О том, что придётся перенести перед этим, даже думать не хотелось. А где-то на краю сознания, как рисунок на стене, изображающий окно, висела картинка жизни до всего этого ужаса как вариант самый желанный, но недоступный. Хозяйка указала на комнату, и я чуть ли не бегом пересекла столовую и скрылась ото всего за дверью.       Следующие два часа были ужасны. Сначала я ничком упала на свою маленькую кровать, потом, когда стало невыносимо, начала ходить взад-вперёд по тому маленькому клочку пространства, что было в моём распоряжении. О том чтобы взять с полки книгу или рисовать не было и речи: мысли о наказании занимали собой всю голову. Вскоре и комната, которую я, казалось, изучила вдоль и поперёк за все те дни, что провела запертой в ней, начала казаться ненавистной, и я выключила лампу, чтобы хоть так заставить её исчезнуть. С самой собой было сложнее. Тело в темноте исчезало, сознание — нет. Хозяйка ничего не видела, вдруг она поверит, что я не виновата? Нет, конечно же, она послушает ту женщину.       День, который начался как обычно — в одиночестве, продолжился весьма удачно — почти без боли, и завершался кромешным кошмаром, показался мне самым долгим за все последние месяцы. Мои моральные силы подходили к концу, и истерика, которую раньше удавалось проводить в одиночестве раз в пару недель, захватила меня в самых неудачных условиях. И как только я допустила мысль, что день этот может закончиться прямо сейчас, что Хозяйка не захочет трогать меня до завтра, дверь открылась, и она встала на пороге, застав меня сидящей на кровати и глядящей в пустоту. Снова волна, моя спина выпрямилась от напряжения.       — Невоспитанная, — проговорила она спокойно и как-то грустно, и это давало надежду, что воспитывать меня она примется хотя бы не прямо сейчас. Страх от этого никуда не делся. Снова волна. Хозяйка села рядом со мной на кровать. — Сколько же мне ещё тебя учить?       Этот вопрос, бывший для меня первостепенным уже долгое время, стал последней каплей. Я всхлипнула и потянулась к ней, вниз, обхватила руками пониже талии и уткнулась лбом в живот той, которую даже не знаю, как зовут. Хуже не будет точно, пусть она разозлится, захочет содрать с меня всю кожу — я буду лежать на ней так и не отпущу, пока она не успокоится и не простит меня. Я не могу больше. Не могу.       — Ломать, — поправляю хриплым голосом. — Меня больше некуда ломать. Вы выбили из меня человека. Я теперь животное, и я вам полностью покорна. Животным кроме вас может владеть только страх. И с ним бороться невозможно, — начинаю плакать. — Я всё что смогла сделала, я не специально! Правда! — Я уже давно не говорила с живым человеком. Когда оставалась одна, пела и разговаривала сама с собой или с образами знакомых, которых вызывала у себя в голове. Не могу остановиться. Говорю и говорю что-то невнятное, не задумываясь, почему меня не прерывают. Даже когда слова заканчиваются и остаются только рыдания, ничего не меняется. В конце концов Хозяйка кладёт руку мне на голову, и я чувствую, как она глубоко вздыхает. Долго опять ничего не происходит, я начинаю возвращаться в прежнее состояние и не двигаюсь. И не хочу двигаться. И не хочу думать, что будет, когда придётся двигаться. Она, кажется, тоже. Снова вздыхает.       — Ложись, — голос у неё всё такой же тихий и расстроенный. Мягко берёт меня за руки и убирает их с себя. Когда встаёт, не следует ни крика, ни боли — просто выходит. Слышится привычный щелчок замка на двери, и я снова остаюсь наедине с комнатой. Только кажется, что она исчезла в темноте — на самом деле она в ней спряталась и всё ещё наблюдает за мной из-за края кровати. Это не помешает мне заснуть.