Apples of Eden in straps

— Какого дьявола, Роджерс?! — рявкает Баки, когда находит в своих отремонтированных мозгах хоть какие-то слова, кроме матерных. Находит, впрочем, далеко не сразу. На самом деле, ну, по-честному, ему тоже можно задать этот вопрос, ту часть про «какого дьявола», потому что заходить в чужую ванную, когда там кто-то есть, это вроде как неприлично. Но это Стив, и Барнс имел, откровенно говоря, все приличия и неприличия, — он будет заходить к нему тогда, когда сочтет нужным. В ванную, в спальню, в сортир, или куда угодно. Вообще плевать. Но Роджерс, видимо, не то что не разделяет такие взгляды, он просто не ожидал. Вот и подскакивает как-то почти мультяшно, судорожно дергает полотенце с крючка, рвется прикрыться. И, да, он понял возглас правильно — перекидывает ткань через плечи, растягивая по спине, зажимая концы на груди. Полотенце для него маловато. Барнсов взгляд на мгновение, но неизбежно, съезжает в область паха. Баки мысленно пинает себя под дых, потому что вот сейчас — вообще не в тему, плохой, плохой взгляд. Стив хлопает длиннющими ресницами и набирает воздуха в грудь, и то, что он мертвой хваткой вцепился в полотенце, даже не пытаясь прикрыть яйца, только подтверждает, что мельком замеченное невероятное дерьмо — не показалось. — Баки? — ох, блядь, где-то это уже было, — Ты чего тут? Как ты… что…ты? Я тут… — и, господи, сопляк не лепетал вот так никогда, и никогда не смотрел на Барнса с таким стыдливым ужасом. — Пришел поторопить тебя, русалочка, ты уже полтора часа плещешься, а у нас ставка с королем через полчаса. Стив серьезнеет мгновенно, словно проклятущая капитанская форма нарастает на его кожу изнутри: — Ладно, я сейчас, дай мне пару минут, — с явным намерением выпроводить из ванной. — Не так быстро, ковбой. Полотенце убери, — цедит Баки, делая шаг вперед. Он злится, он в гребаной лютой ярости, она рвется из-под кожи иглами, в разные стороны, дыбится, щелкает электричеством. Она развертывается в нем, с заявленным масштабом блицкрига и соответствующей скоростью — молниеносная война в пределах тела. Он имеет, блядь, право на эту ярость. Стив это чувствует, подбирается весь, но мотает головой, еще сильнее впивается пальцами в несчастную тряпку, отступает почти. Баки — нет. — Пока по-хорошему прошу, сопляк, убери полотенце, не доводи до греха. — И было бы намного лучше, и проще, и приятнее потом, если бы Стив прикрывал им член, и это было бы только началом долгожданного, вымученного, дикого траха, до которого они все никак не могут добраться, семьдесят, сука, лет не могут. Но нет. Баки, как бы абсурдно это ни звучало, сейчас больше интересует не стивов член, и даже не круглая тугая задница. Как ни печально, боже. — Баки, забудь, — и в голосе почти мольба, где это видано только, — тут не о чем… Это мелочи, я оденусь сейчас и пойдем. — Позволь мне самому решать, что мелочи, а что нет. Или ты забыл, что врачи строго настрого запретили ограничивать меня в инициативе? Я ведь не злоупотребляю, Роджерс, знал бы ты, я этим даже не пользуюсь, хотя, видит бог, мог бы. Но нет же, — продолжает Баки, надвигаясь, — я же тебя берегу, придурок мелкий, поэтому, мать твою, убери нахрен это сраное полотенце. И покажи. Мне. Стив сникает, спадает плечами, взгляд уводит вниз, в угол. Но не двигается — сдается. Капитулирует. Только голову опускает — иди и делай, что хочешь. Баки идет и делает. Вот сразу бы так, чего толку ломаться, если оба знают, что Стив сделает, как скажет Барнс. Он подходит осторожно, медленно, без резких движений и лишних звуков, злость никуда пока не делась, только убралась обратно под кожу, но дышать и думать все равно сразу легче. Стив замер, напряженный в своей покорности, как животное, ждущее: приласкают или ударят? Баки встает напротив, лицом к лицу, тянет живую руку к стивовым пальцам, все еще стискивающим на груди концы полотенца, гладит невесомо по костяшкам, убеждая, почти упрашивая, чувствуя, как слабнет хватка. И вытягивает наконец ткань из непослушных рук, не отводя взгляда от заляпанного румянцем лица. Стив протяжно выдыхает, ведет плечами — Баки ловит движение боковым зрением, возвращая полотенце Стиву в руки, говорит мягко: — Красоты свои прикрой, ага? Стивов рот трескается в быстрой кривой улыбке, на самом деле это больше похоже на что-то очень горькое на вкус, но пятна на щеках вспыхивают ярче, стекают на шею ровным розовым. Баки подвисает, немудрено — Стив для него покруче любого наркотика — мозги в момент съезжают. Приходится прикладывать нехилое усилие, чтобы оттащить взгляд от губ, от совсем девичьего румянца, от дрожащих ресниц, от всего этого сладкого втелесного трепета. Приходится напоминать себе, что сейчас, вот в этот момент, это все — вторично, это терпит, ждет, семьдесят лет уже ждет, ох, какого же хера, но нет. Не об этом сейчас. Барнс уже видит стивовы плечи, он уже знает, что увидит на его спине, но шагает в сторону, медленно, чтобы Стив отследил его движение, чтобы не дергался. Стив отслеживает, но дергается все равно. Баки стоит за его спиной и молчит. Долго. Смотрит и не верит глазам, и не верит своему шоку, потому что это, по сути, если подумать, так чертовски ожидаемо, это так понятно, так «Стивово». И такой пиздец. На широченной гладкой спине, косым крестом, как на карте сокровищ, как на фотографии устраненной цели, от плеч — под ребра, с четким многоугольником между лопаток — полосы воспаленной, стертой почти до мяса кожи, с тонким фиолетово-желтым кантом гематом. Следы от ремней с креплением для старого щита. Если носить их постоянно. И наголо. Иисусе милостивый. Баки автоматически находит взглядом эти самые ремни — сверху аккуратно повешенной на спинку стула одежды — и хочет их сжечь. — Если ты насмотрелся, — начинает Стив, — могу я уже одеться? Ты сам сказал, что нас ждут, — и голос у него такой, что только гробы заколачивать. — Подождут, — сипит Баки, и срывается внезапно, как в одно из своих смертельных падений, в непереносимую боль, — Стив, зачем? — это все, на что хватает его голоса. Стив дергает плечом. Это в равной степени «а не плевать ли» и «какие мелочи» и «моя жопа, ебу как хочу». И не то чтобы Барнс был хоть сколько-нибудь согласен хоть с одним из тезисов. Хер там. Да видно, до сопляка все никак дойти не может. Ладно. Ладно же. Злость перекидывается в тянущую, остервенелую нежность. Роджерс крупно вздрагивает, когда Баки обхватывает его рукой поперек торса, и прижимает ладонь напротив сердца, притягивает к себе, но сам чуть гнет спину, чтобы не задевать поврежденную кожу. Левой рукой прихватывает за влажное бедро, не удерживая, просто прикосновение, только теперь вспоминая, что Стив вообще-то голый. — Баки, я…— начинает неуверенно и тихо Роджерс, несмело укладывая ладонь поверх барнсовой. —…идиот, да, я в курсе. Не сопи так, я все равно прав, — он хмыкает и утыкается лбом во влажный затылок, волосы непривычно длинные, щекочут веки подсохшими кончиками. От Стива крепко пахнет сложным парфюмом: что-то с коньяком, табаком и кожей, такой строгий, тяжелый запах. Ну да, не приведи господь, от бывшего Капитана Америка пахло бы ванильными кексами или дынной жвачкой, какой позор, какой скандал. Смешно. Бывший Капитан вздыхает долго, немного расслабляя плечи. — Это не вериги, Стив, не должно быть ими. Тебе не за что себя наказывать. — Но я не… — вскидывается Роджерс, готовясь протестовать, слабо, словно устало, но упрямо. Баки удерживает его на месте, чуть ощутимее прижимая ладони, обозначая только. Он знает почти дословно все, что недосказано: не смог, не справился, не успел. Не спас очередных двоих, когда спас две тысячи. Старая песня. — Ты не господь бог, сопляк, и ты никому это не должен. Засунь свою манию величия, где взял, и перестань думать, что имеешь право тащить на себе ответственность за весь мир. Пожалей свои плечи, Стив. Если нет, то пожалей меня, мне самому больно от того, что я увидел. — Ты не должен был увидеть. Ну охуенно, блядь, теперь. — Знаю, уж прости, поблагодарить не могу за такую заботу о моем душевном равновесии, — он не спрашивает «зачем скрывал?», он не язвит «спасибо за доверие», хотя оно лежит на корне языка. — Я и не об этом. Ты же помнишь, что случилось с Атлантом, который держал на плечах небесный свод? Так я напомню, — он осторожно опускает подбородок Стиву на плечо, дурея от близости, и злости, и нежности, от того, что мелет языком, а не вылизывает мокрый стивов загривок, — приперся какой-то мутный козел, со шкурой на плечах, послушал, повздыхал сочувственно, да и говорит, мол, давай, чувак, я за тебя подержу, а ты иди, пивка выпей, дамочку поимей, в казино смотайся или в караоке, в гольф сыграй, отдохни, в общем. А сам что? Яблоки спиздил, воспользовавшись отсутствием должностного лица на посту. Тебе оно надо? Козла в шкуре. — Стив усмехается горчаще, бодается немного глупой головой Барнсу в скулу и висок. — С тебя потом за яблоки будут спрашивать, по протоколу — за утерю казенного имущества, за самоволку, за отсутствие заверенного за два месяца заявления на отпуск. Ты сам первый себя же и сожрешь, как ты это обычно делаешь. Это такая дурость, такой, блядь, козлизм, чтоб его: обнимать голого, мокрого, жаркого Стива, когда стоит чуть сдвинуть руку и под ладонь ляжет его член, и болтать. Стоять, почти вжимаясь губами в терпкую кожу, и пиздеть о херне, о геракловых подвигах в реалиях супергеройской жизни. Вот нечем больше заняться. Вот нечем. Абзац просто. Роджерс распускает сбитую спазмом шею, роняется затылком Баки на плечо, как-то ошеломляюще непосредственно, будто бы не при делах вообще, вжимаясь задницей в пах, и выдыхает длинно, в подернутый паром потолок: — Ты прав, Бак, ты всегда прав, но мне нужно. Это помогает… — он медлит — он придумывает, — не забывать. Об ошибках. Это не ложь, но это далеко не вся правда. Случается так, что Баки правда уже известна, он уже попал, с истинно снайперской точностью, в самое ее ядро. Вериги. Злость возвращается на место. Стив чувствует перемену, дергается, но не тут-то было. Барнс сдавливает металлические пальцы сильнее, по нервным сплетениям под нежной чувствительной кожей на сгибе бедра — до явно ощутимой боли, отлавливает рваный, пораженный выдох. Не ожидал, мелкий? И смещает вторую руку с груди. Кладет над ключицами. Не сдавливает еще, только нажимает, гладит пальцами дрогнувшее горло. И шепчет в шею, с внезапным голодом, неизмеримым, пугающим его самого, ну правда же, копилось столько лет, без четверти век, с ума сойти, и сочится теперь по капле с языка, сквозь все поры кожи, чтобы через мгновение хлынуть потоком, смести и смять: — Если ты так хочешь наказания, Стив, — того надламывает словами — одним словом — корежит в хребте, и Барнс внезапно осознает, насколько он попал, — ты мог просто попросить меня. В череп вламывается похоть, пробивает насквозь, течет охрипшим голосом с губ: — Просто попроси меня, если хочешь, прямо здесь и сейчас, я тебя так выдеру, что ты глотку подо мной сорвешь, если хочешь, если тебе так нужно, прямо в этих гребаных ремнях, потому что ты нихрена не знаешь, сколько боли они могут принести, если правильно приложить силу, и нет, сопляк, не думай, я не хотел, чтобы все было так, я хотел медленно и правильно, разлизать тебя всего, от пяток до макушки, до мягкости, чтобы ты как глина стал, чтобы даже хребет твой несгибаемый плавился, чтобы ты весь у меня по пальцам тек, я бы тебя до отключки занежил, так, чтобы ты даже скулить не мог, и только потом бы взял, когда ты бы уже кончил пару раз у меня на языке только, когда ты был бы уже совсем открытый и мокрый, чтобы просто обтек мой член своей горячей дыркой, мягкой, Стиви, и очень-очень мокрой. — Баки кусает его последним словом, ставит жирное многоточие, тремя темными синяками вверх по шее, и лижет широко по щеке, и шепчет, грязно и грозно, прямо в ухо: — Но если ты хочешь по-другому, будет тебе по-другому, только потом не жалуйся, что попка бо-бо, все мозги мне свернул, паршивец. Держись теперь. И он загибает совершенно невменяемого уже Роджерса над раковиной, отвешивая по отставленной заднице такой шлепок, что звенит в ушах, и удар отстреливает до плеча. Стив дергается, стонет глухо, валится лбом в скрещенные руки, и мелко и часто дышит. Баки сметает ремни со спинки стула, вздергивает Роджерса за шкирку в вертикальное положение, накидывает петли на плечи и затягивает. И выкручивает соски, так, на десерт просто, потому что нехер, потому что пиздец сопляк и завел и выбесил. И задним мозгом Барнс понимает, что все идет куда-то не туда и как-то не так, читай «по хую», но сдерживаться уже нереально, да и кто бы смог вообще, когда Стив прогибает сильную золотистую спину, перечеркнутую темными ремнями, крутит задницей, тянется, просится, просит, какая же сучка, ну надо же, и членом возит по собственному поджатому животу — так у него стоит. А Баки вообще-то живой. Не факт, конечно, что вот эта пляска его не убьет к херам, но это потом. У Стива под пальцами трещит край раковины. Баки бьет по заднице снова. Левой рукой. Стив вскрикивает и сбивается на высокий протяжный стон, в крике — боль. В стоне — уже почти нет. Барнс отшагивает к душевой, тянет руку не глядя, сдергивает с полки какой-то флакон, потому что даже если он уже без мозгов к ебени, и наказание наказанием, но калечить он не хочет. Роджерс стоит, как оставили, только дрожит мелко, всем телом, и царапает короткими ногтями гладкий белый фаянс. Если бы Баки все еще был способен соображать, то вот этот вид перед глазами отшиб бы все напрочь. Правда. Охуеть. Он плещет из бутылки куда-то на стивову поясницу, прицел сбило к такой-то матери, лосьон или масло, фиг его разберет, сладко пахнет грушей и шоколадом, и это почти смешно, размазывает по ягодицам и между, вталкивает небрежно сразу два пальца, махом, до костяшек, сгибает тут же, и Роджерс захлебывается хриплым стоном. Баки размыкает пальцы, разводит, как ножницы, прокручивает, разводит снова, вытаскивает, под сбившийся выдох, и загоняет оба больших, и раскрывает. И держит так, растягивая, издевательски-мягко поглаживая свободными ладонями по крутым задранным ягодицам. Стив дышит через раз, немыслимо прогибая спину. И начинает скулить, тихонько и тонко выть в пределах одной октавы. К черту все. К Таносу в зад. Король? Подождет. Весь мир, несогласные пусть горят в аду. Все будут ждать. Кроме Стива. Господи, Стив… Он тугой и неимоверно тесный, он зажимает в себе так, что пульс начинает ощутимо стучать в глазах. Но не двигается, только пальцами скребет, и дышит загнанно и поверхностно. Баки давит. Членом — внутрь, ладонями — на бока, тянет на себя неподатливый упругий жар, огромное, сведенное сплошным спазмом тело. И когда вталкивается до конца, вжимаясь пахом в горячие, покрасневшие от ударов, ягодицы, тянется вперед и, неизвестно, чего там ожидал встрепенувшийся навстречу сопляк, впивается зубами прямо над магнитным креплением. Роджерс опадает, с резким длинным вскриком, на подломившиеся руки, пытается свести лопатки, бедрами взбрыкнуть, но все получается наоборот — он только глубже в себя впускает, раскрываясь еще, и стонет долго, надрывно. Баки распрямляется, запоминая навсегда этот стон, замирает, охреневая от обожания от вида перед глазами, оглаживает ладонями задницу, ведет левой по впадине позвоночника, еле-еле качая бедрами, и цепляет пальцами вокруг магнита, натягивает ремни, накручивает, сколько возможно, на пальцы, и тянет на себя, вторую ладонь упирая между стравленных лопаток, прямо под перекрестьем ремней, и давит. И поддает бедрами, сразу, в бешеную скорость, так жестко, как только возможно, и может немного только следить, чтобы Стив не рассадил себе лицо о кран или вентиль. Стиву, похоже, вообще все до звезды. Он дышит с интервалом в четыре, с хрипом в глотке, звенит всем телом, и иногда только облизывает спекшийся распахнутый рот. И его трясет, всего целиком, беспрерывно, словно его бросили мокрым на голые провода. Баки слышит, как под ремнями стирается и рвется тонкая кожа на стивовых ребрах. Баки чувствует, как перед оргазмом он сжимается весь, каменея и крупно и долго дрожа. Он кончает, на грани плача, тихо, болезненно всхлипнув, и растекшись длинным отчаянным стоном. Барнс даже не очень замечает, как кончает сам, выжатый досуха влажной горячей пульсацией, ярким эхом стивова оргазма, захваченный полностью устрашающе откровенной красотой распластанного, бьющегося под ним, Роджерса. Через минуту он медленно отпускает ремни, еле удержавшись от того, чтобы распороть их ближайшим ножом, мягко подхватывает Стива под грудью, давая дополнительную опору, вовремя, очень вовремя — тот оседает на пол, не снимаясь с члена — утягивает Баки за собой, и складывается почти пополам, припаявшись задницей к барнсовым бедрам, съехав грудью и плечами прямо на пол, на еле прохладный кафель, в пугающе-неестественной, бессильной позе, словно переломался весь, упав с огромной высоты. И лежит теперь так, редко вздрагивая, спрятав лицо под предплечьем. Баки гладит его по ногам, боже, длинные какие, нахрена ему столько, как жираф почти, даже допирает иногда так же медленно, ягодицы мнет ласково, треплет по мокрой коже, и ссаживает наконец с члена, нехотя, правда, честно, он хотел бы остаться в Стиве навсегда, ну или хотя бы еще на пару минуточек. И Роджерс еще стонет недовольно, невнятно что-то ворчит куда-то в пол, пытается зажаться, не пустить, идиот же, что творит, ему явно не надо сейчас второго захода. И Баки неумолим, хотя сам ощущает это разъединение, как разрыв наживую. Он привстает на колени, дотягивается до этого дебильного полотенца, шизофренически-желтого, с лупоглазыми обкуренными пчелками по краю, обтирает Стиву живот и бедра, мягко разворачивая к себе, оглядывая спину и плечи, и, блядь, выглядит все не слишком хорошо. Баки вытирается сам, застегивает штаны, понимая, что в скором времени это ему нужно попасть в душ, наступает на полотенце ботинком, с какой-то нервозной, едкой мстительностью, и наклоняется за Стивом. Подхватывает на руки тяжеленное безвольное тело, удерживая так, чтобы не придавливать эти ублюдочные следы внезапного роджерсова мазохизма, и чтобы дурная голова лежала на плече, а не болталась, в попытках собрать макушкой стены и дверные косяки. На выходе из ванной сопляк открывает мутные, морочные глаза, чуть шевелится с шипением и тянет вдруг проникновенное, почти музыкальное, пассивно-экспрессивное «блядь». Баки чуть не спотыкается. Стив хмыкает понимающе, его природный сучизм приходит в себя до обидного быстро: — Ты всю душу из меня вытрахал, варвар. Барнс усмехается на это, притворно оскорбленно клацает зубами, и улыбается, и это обещание и угроза: — Жаль, расчет был вытрахать дурь. Что ж, в следующий раз.