море

Редкий треск догорающего костра смешивается с незатейливой мелодией, ускользающей из-под пальцев легко перебирающего струны Хосока. Уткнувшись носом в колени, Юнги уставшими глазами наблюдает за тлеющими угольками и искрами, вспыхивающими и тут же теряющимися во тьме ночи. — Прости и отпусти, Юнги, — прерывается Чон, заглушая голос гитары. — Разве произошло что-то, о чём можно так долго жалеть? — шёпотом спрашивает он, осмеливаясь кинуть взгляд на друга. — Три года, Хосок, — хрипло отвечает Мин, ловя печальный блеск чужих глаз: в них догорает последний уголёк. В голове невольно начинают кружить далеко запрятанные воспоминания, но израненное сердце больше не чувствует боли: его неумело, но как-то жутко правильно согревает что-то новое, только пробивающееся на свет.

,,,

Лёгкий поцелуй мягко обжигает самый кончик носа, заставляя Юнги, сладко щурясь от удовольствия, открыть глаза, чтобы утонуть: каждый взгляд, брошенный на Чимина, погружает в бескрайний океан любви. Пак звонко хохочет, изгибаясь в сладко-соблазнительном танце, босыми ногами перебирая по сырой траве, разбрызгивая по округе капли росы, в которых игриво отражаются лучи просыпающегося солнца. Юнги пишет стихи, потому что Чимин прекрасен — Афродита — и сердце поёт при виде этой божественной красоты. Внезапно свет меркнет, а тело пробирает дрожь: вокруг лишь серые стены и дверь, закрывающаяся со звонким хлопком. Когда-то кажущийся гигантским океан оказывается лишь грязной лужей, пересохшей в летний зной — золотой пояс Афродиты сорван с желанного тела Божества.

Перед глазами всплывает обеспокоенное лицо Хосока.

Бессонные ночи, звон в ушах, разбитые в кровь руки и пугающая тишина, прерываемая неуверенным стуком во входную дверь: Чон стоит у квартиры уже два часа, со сжимающимся сердцем слушая редкие всхлипывания друга, свернувшегося прямо на коврике в прихожей. Дрожащими ладонями Хоуп робко прикасается к двери, чувствуя лишь безысходность от невозможности помочь — так близко, но так далеко. Время летит быстро, он даже не замечает, когда Юнги затихает, и, внезапно, рядом звучит хриплое: — Чон… Ты ещё здесь?.. — скрипит замок, а по щеке стекает первая слеза, тут же впитывающаяся в изнурённую жарой растрескавшуюся почву, на которой не осталось и следа от той, казалось, спасительной лужи. Дверь открывается — его запускают в тесную комнатку, где в углах скопились кучи пыли и паутины. Юнги бросается в его объятья, моментально пропитывая толстовку слезами. Через неделю Чон неуверенно перекатывает через низкий порог потрёпанный жизнью чемодан — теперь они вдвоём ютятся в крохотной однушке Мина. С кухонного стола пропадают засохшие крошки, а тяжёлые шторы, опоясанные золотыми античными узорами, сменяет лёгкий белый тюль. Юнги кричит, срывая его: плотные занавески, теперь покоящиеся на помойке, были подарены Чимином. Хосок стоит, молча разглядывая мерцающие звезды сквозь грязное стекло. Со временем из углов пропадает пыль и даже паутины становится меньше. В квартирку Мина начинают игриво заглядывать озорные рассветные лучи. — Ты да я — да мы с тобой, — напевает Хосок, завязывая потрёпанные конверсы, — Юнги терпеть их не может — готовясь к долгой прогулке до университета. Мин лишь бросает на него холодный взгляд. За окном играет май, когда уставший Мин нехотя переваливается через порог, заставая Чона, водящего смятой газетой по стеклу. Этим же вечером они вдвоём, устроившись на тесном подоконнике, с жадностью разглядывают появляющиеся на небосклоне звезды. — Ты да я — да мы с тобой, — вдруг шепчет Юнги, устроившись на чужом плече, чувствуя, как вздрагивает друг, слыша эти слова. — Прости, Хосок, — еле перебирая губами, добавляет он немного погодя, а после с притворным недовольством кряхтит: Хосок тут же сжимает его в крепких объятьях.

,,,

Юнги выныривает из фонтана воспоминаний, снова заглядывая в глаза Хосока: в них все ещё тлеет тот самый уголёк надежды. Только сейчас он замечает, что друг снова плачет, а сквозь землю робко пробивается что-то новое, живое. Минутное замешательство — Мин подрывается с места, подкидывая в огниво щепок и заботливо наклоняясь над тлеющим костром, аккуратно раздувая новое пламя. — И за эти три года я ещё ни о чём не пожалел, — шепчет Юнги, обнимая родные плечи и утыкаясь в чужую шею, чувствуя лёгкий выдох Чона и влагу на своих руках. Он уверен: в глазах Хосока снова загорается огонь надежды. Выстраданный росток, спавший долгие годы, наконец пробивается на свет. Из квартирки пропадает последняя паутина. — Спасибо, Хосок.

,,,

Гладкая галька приятно скользит под босыми ногами, а по лицу Юнги стекают капли морской воды. Хосок, неожиданно догоняя и обвивая своими руками, сцеловывает каждую, называя слезами. Чон не обжигает, наоборот, переплетая с ним пальцы, Юнги чувствует невесомую прохладу — ветер. Морской бриз, легко разбрасывающий волосы и зарывающийся в самой макушке, ненавязчивый, любимый — это всё Хосок. Рассекая разбивающиеся о берег волны, младший бежит в морскую пучину прямо в одежде, а Юнги, стоя на берегу, лишь смотрит, мягко улыбаясь: внутри нет страсти, нет пожаров или океанов. Внутри — любовь: светлая квартирка и раскидистый куст белой сирени, пробившийся посреди пустыни. Недолго думая, Мин срывается с места, забегая в неспокойную воду и заключая в крепкие объятья промокшего до нитки Чона, в ресницах которого запутались лучи закатного солнца.

Мы никогда не поймём истинный смысл слова «любовь», но то, что выстрадано, неможет быть фальшивым.