Демон

      Трясутся руки, как у заправского алкоголика. Келли крепче сжимает прозрачную чашку с кофе, не заботясь о том, что горячий напиток обжигает пальцы. Она очень хочет сделать вид, что ничего не видит, не слышит и не понимает. Однако же… она невольно вслушивается в плеск воды и тихие злые рыдания, слышимые из ванной.       Ох, как же она себя ненавидит.       — Какая же ты мерзкая, — Келли смотрит в тёплый кофейно-молочный цвет и изучает узор маленьких пузырьков на стекольной кромке. — Слабая. Ничтожная. Будь нормальной. Зачем вообще ты живёшь? Имеешь ли ты право на это всё?       Ответ она не говорит, но он обжигает горло невысказанной фразой: «нет, не имеешь». Глаза тоже обжигает, щиплет, но Келли сдерживается, чтобы не начать рыдать. Она не имеет права себя жалеть. Только унижать. Всё равно больше ничего не остаётся.       Хотя… что она делает не так? Разве она не хочет сделать как лучше? Чтобы Хлои не приходилось больше за неё краснеть.       Становится тихо. Больше не льётся вода в раковину и совсем не слышно всхлипов. Тишина как в морге или на кладбище. Келли ощущает, как начинает сосать под ложечкой. Хочется встать, постучаться, дать тысячу обещаний больше так не делать, но её тело не может даже выпустить дурацкую чашку из рук. Оно словно бы приросло к дивану, отяжелело и перестало подчиняться своей хозяйке.       Хлоя выходит из ванной молча. На её обычно добром лице — застывшая маска решимости и упрямого осуждения. Губы мелко подрагивают, глаза красные и опухшие: привычная светло-голубая радужка горела как яркий синий камень. Это могло бы быть красиво, если бы Келли не почувствовала ещё один болезненный тычок вины.       — Прости меня… прости, правда, — теперь у Келли голос дрожит, как у Хлои пятнадцать минут назад. — Просто я была у матери, и она сказала, что я… потолстела.       Келли хочет продолжить, но не может. Голос окончательно пропадает, и она ставит кружку на журнальный столик, подтягивает колени к груди, обнимает их и пытается сжаться, стать совсем маленькой и незаметной.       Хлоя, до этого стоявшая в дверях, будто оживает, выныривая из своего опустошённого транса. Она подходит медленно, осторожно, и пока что молчит. Ей нечего сказать.       Но Келли думает, что Хлоя сейчас её просто ненавидит. За слабость. Потому что ну нельзя быть такой безмозглой и тупой. Просто нельзя.       Келли утыкается носом в колени, закрываясь ярко-зелёной чёлкой от всего мира, и душится рыданиями. Какая же она сейчас жалкая, это просто невозможно.       Хлоя уже совсем рядом. Она тяжело вздыхает и тянет руки к Келли:       — Иди сюда, — она притягивает её к себе, сжимает в кольце объятий и гладит по спутанным волосам. Это очень приятно, хоть и заставляет жалеть себя ещё больше. В груди как будто открывается чёрная дыра, которая хочет сейчас же, сию же секунду выломать рёбра и лишить такого нужного и спасительно воздуха. — Тихо, тихо… моя маленькая, всё будет хорошо, слышишь?       Келли отрицательно качает головой, только вряд ли Хлоя это сейчас замечает.       — Пойми же ты, я не хочу тебе ничего плохого. Мне физически больно видеть, как ты себя мучаешь, — она осекается. Келли вздрагивает, как от пощёчины. Ей тоже больно знать, что она приносит своему самому близкому человеку страдания. — Я не против твоих экспериментов с телом, вовсе нет. Но я просто устала.       Келли прижимается к Хлое настолько сильно, что белеют и без того бледные костяшки. Нет. Пожалуйста, нет. Неужели она её хочет бросить? Давно пора. Но, если она её оставит одну, Келли просто не выживет. Это будет невыносимо. Она вскроет вены или повесится, сбросится с крыши или наглотается таблеток. Нет-нет-нет, она не сможет это принять. Не надо бросать, не надо.       — Келли, может быть… пожалуйста… давай сходим к врачу?       О боги. Келли выдыхает разом весь воздух, облегчение накатывает такой сильной волной, что она забывает о минутном желании умереть.       — Ты же знаешь, что они мне не помогут. Я уже была.       Конечно, не помогут. Если ты сам себе помогать не хочешь — вряд ли тебе может помочь даже лучший специалист больницы, города, страны или мира. Какая разница, кто тебя лечит, если все мысли о еде и о ненависти к еде.       — Я знаю, но это переходит все границы. Я уехала на две недели, Келли… и что случилось?       Келли заставляет себя проследить за рукой Хлои, которая обводит комнату. Порядок превратился в хаос. Везде бутылки, пачки от сока, пластинки таблеток: флуоксетин, бисак, фуросемид.       — Ну… я всё уберу? — Келли не хочет, чтобы её буравил этот осуждающий взгляд. Она знает, что Хлоя хочет услышать что-то совершенно другое. Обещание больше так не делать? Но она будет. Извинения? Понимания? К сожалению, Келли не может дать то, что нужно. Хочет, но не может: просто не получается.       Хлоя молчит, но понимает, что ничего больше не получит. Она усмехается как-то горько, поджимает губы и переводит тему:       — Хорошо, сейчас мы это всё уберём, — голос её звучит устало и разочаровано. — А потом… давай потом сходим в магазин и купим нормальной еды?       У Келли ёкает сердце. Нет, только не нормальная еда. Но она согласно кивает и выскальзывает из уютного кольца рук, покорно начиная собирать мусор. Хлоя лично складывает все таблетки и пустые блистеры в отдельный пакет и не успокаивается, пока не выбрасывает их все в мусоропровод. Кажется, что ей теперь и дышать легче. Даже глаза теплеют, снова становясь маленькими прозрачными озерцами.       Они идут в магазин, Хлоя набирает тележку продуктов — курица, овощи, молочка, фрукты. Аккуратно смотрит в сторону сладостей и долго не решается взять шоколадку, однако потом цепляет и её, и маленькую бутылку виски, прихватывая к ней большую колу без сахара. Она знает, что Келли тоже будет её пить и, — если взять с сахаром, — сожрёт себя за слишком большой калораж.       По идее, не стоит ей пить газировку, но куда деваться, если твоя девушка — настоящая…       — Бестолочь, — Хлоя обнимает Келли сзади за плечи, отводит зелёную шевелюру в сторону и припадает к шее. Боги, как же она похудела за эти две недели. — Скоро тебя совсем не останется. Бесплотный дух, куда ты дел мою Келли? Верни мне её румянец и улыбку.       Келли хоть и стыдно, но она начинает смеяться и вертеться. Окружающие в очереди осуждающе косятся, гадая — перед ними две безмозглые подружки или лесбиянки, потерявшие стыд и достоинство?       — Добрый день, добро пожаловать! — их прерывает продавщица в синей жилетке и с приклеенной улыбкой. Обычно она не улыбается, но сегодня какое-то чудо. Наверное, проверка или крупная шишка прикатила. — Пакет нужен?       — Нужен.       — Покажите паспорт.       Келли возмущена, у неё почти срывается с языка: «мы к вам уже года три ходим, покупаем сигареты, презервативы и алкоголь», — но Хлоя молча разворачивает маленькую книжку и показывает на дату рождения.       Продавщица смотрит недолго, кивает и шустро пробивает покупки.       — Дайте ещё мальборо, мятный.       К «нормальной еде» присоединяется пачка, обещающая импотенцию. Келли рассматривает её и давится улыбкой. Что-что, а импотенция им не грозит совершенно. Хлою тоже забавляет надпись. Она всегда обращает на них внимание и даже коллекционирует, фотографирует то, чего её ещё не попадалось. Импотенция уже была раньше.       — Какой идиот вообще это придумал? — Келли держит за руку Хлои и набирает код домофона.       Забытый кофе встречает их в гостиной. Келли выливает его в раковину и уходит в спальню. Валится на кровать прямо в одежде и распластывается поперёк, подобно морской звезде. В животе пусто, желудок жалостно урчит, будто чувствуя, что сейчас его покормят. Хлоя шуршит на кухне пакетами и упаковками, гремит посудой, шумит водой в раковине.       В этом есть что-то домашнее и успокаивающее. Келли улыбается, прислушиваясь. Ей совершенно не хочется двигаться. Рядом безостановочно вибрирует телефон — кто-то остервенело пытается до неё дописаться. Но Келли лежит на кровати, рассматривает трещины в потолке и не двигается. Да, сейчас ей хорошо. Не надо думать о еде, не нужно оправдываться, не нужно думать — а что же такого приготовить, чтобы выиграть сделку со своим демоном?       Почти медитативные шуршания прерываются новым звуком — Хлоя влючила телек. Звучит фолк-рок, красивый вокал… но сама мелодия настолько заунывна, что даже не хочется вслушиваться и понимать, о чём там речь идёт. А Хлое нравится — она подпевает, и голос её, хоть и неразборчивый, намного приятнее.       Спустя час или чуть больше её зовут ужинать. Келли идёт на кухню, садится на пластиковый стул и перед ней ставят глубокую тарелку с супом. Сама Хлоя не ест, а потягивает виски с колой из пухлого стеклянного стакана, закусывая шоколадкой. Нервы успокаивает. Пьёт она редко.       — Знаешь, — Келли опасливо смотрит в тарелку, — я решила, что хочу стать вегетарианкой.       Хлоя чуть ли не давится и с хлопком ставит стакан на стол, расплескивая колу по скатерти.       — Нет, это не обсуждается, — она произносит фразы будто режет. Келли вжимает голову в плечи и пододвигает стул ближе. — Ешь и не придумывай.       Келли гремит ложной, дует на слишком горячий суп и послушно ест.       Хлоя смотрит в окно, пропуская свой любимый куплет. Думает. Тяжело, но кто говорил, что будет иначе? Она с самого начала знала, на что шла. С самого начала видела эти тонкие в синих венах руки, резанные запястья и торчащие, как крылья неведомой птицы, костлявые лопатки. Чуяла кислый и горький запах желчи от одежды, который пытались перебить духами, освежителем и ещё бог знает чем. Видела ломанные ногти, жидкие волосы и сухую, будто пергаментную, кожу, вечно облезлую и больную. И ведь полюбила же, приняла. Думала, что спасет. Справится. Всё вынесет.       — Что будем смотреть? Мюзикл, фильм, сериал? Может, сходим погулять?       Келли виновато улыбается и качает головой — она слишком слаба для прогулок. Две недели саморазрушений дают о себе знать дрожащими пальцами, синими мешками под глазами и тихим бесцветным голосом.       — Давай посмотрим мультик.       Она доскребает остатки супа, с маленькими белыми кусочками курицы, мелко нарезанной морковкой и пшёнкой, и ставит тарелку в раковину.       — Оставь, потом помою.       Они уходят в гостиную, раскладывают диван, набрасывая на него целый ворох подушек и большой махровый зелёный плед. Хлоя льёт в другой пузатый стакан колу без виски и протягивает Келли. Она кутается в покрывало, берёт стакан и включает немного наивную историю про любовь.       Хлоя обнимает её, целует руки и шепчет на ухо особо меткие комментарии, заставляющие смеяться. Морок проходит и на время Келли забывает про своего демона, даже несмотря на то, что она сыта, а от съеденного супа сейчас под пледом почти что жарко.       — Я люблю тебя, Келли.       — И я тебя люблю.       Концовку мультика они помнят крайне смутно. Но это и к лучшему.