Заберу тебя себе...

*** Когда в его тайное убежище проник Акутагава Рюноске, убийца из Портовой мафии, Фёдор только фыркнул насмешливо — не на того напали. Если они хотели, чтобы этот юноша, на пару лет его моложе, шпионил за ним, то глава мафии, очевидно, был идиотом. Ибо притворяться, лгать и улыбаться в лицо, сжимая за спиной кинжал, Акутагава не умел. Актерского таланта ноль, прямой как рельса. Достоевский посмеялся, и решил, что Портовая мафия подкинула ему славное развлечение. Дар Акутагавы — Расёмон, всепоглощающая тварь, которую он призывает из одежды. Следовательно, эту самую одежду с него, вырубленного мощной дозой снотворного, надо снять. Всю. Фёдор не собирался рисковать, выясняя на своей шкуре или на шкуре подчинённых, сможет ли Рюноске призвать Расёмон из трусов. Шрамы были старыми и почти незаметными на белой коже. Казалось, солнце никогда не касалось этой молочной кожи с едва просвечивающими голубыми венами. Тонкий, немного костлявый, с сухими, едва проглядывающими мышцами. Длинные красивые ноги, изящные пальцы пианиста. Шея, которую иначе как лебединой не назовешь. Безмятежное лицо; бледные губы, которые так и манят к себе, так и хочется целовать, пока не станут алыми, как вишни. Под одеждой Акутагава скрывал оружие не менее сокрушительное, чем Расёмон. Фёдор признавал за собой любовь к красивым людям, а ещё неумение сопротивляться плотским желаниям. Не самые страшные из его грехов и совершенно безобидные. Фёдор умеет разделять личное и работу. — И пусть плюнет мне в глаза тот, кто не захотел бы тебя такого, — нараспев произнёс Фёдор, приковывая наручниками запястья Рюноске к изголовью кровати. — Впрочем, у тебя достаточно устрашающая репутация. Подозреваю, что никому и в голову не приходило раздеть тебя не для того, чтобы обезвредить, а чтобы заняться сексом. Повязка на глазах, крепкие кожаные оковы на запястьях и лодыжках. Технически, одеждой они не являлись, так что призвать из них Расёмон не выйдет. Дезориентированный из-за повязки на глазах и неспособный ничего сказать из-за кляпа. Беспомощный Акутагава Рюноске оказался невероятно соблазнительным. Фёдор полагал, что ломать Акутагаву будет неплохим развлечением. Что гордый исполнитель мафии будет держаться до последнего, сдерживаться и стараться не показывать своего удовольствия. В конце концов, окажется достаточно искушённым в постели, чтобы не возбуждаться просто от того, что его лишь поцеловали в шею. — Ответь честно, — шепчет Фёдор, несильно сжимая сосок. — Ты никогда прежде не занимался любовью? Неужели я первый, кто касается твоего тела? Порозовевшие от смущения скулы были ответом. Кляп Фёдор убрал почти сразу. Низкие, срывающиеся стоны, которые Рюноске не мог сдержать, было преступлением заглушать. Но Акутагава не спешил осыпать его угрозами, руганью или обещаниями отомстить. Он тяжело дышал, срывал голос стонами и криками. Его тело оказалось слишком чувствительным. — Такой холодный и мрачный человек — а оказался настолько чувствительным и сладким любовником, — насмешливо произнес Фёдор, проводя по животу Рюноске ладонью. Подвешенный за запястья к потолку пленник закусил губу. — Нет, не кусай свои губы, их имею право кусать только я, — Фёдор ласково провел большим пальцем по припухшей нижней губе. — До сих пор не могу поверить, что никто не ласкал тебя прежде. Тебя окружали слепые идиоты, Рюноске. Рюноске с готовностью откидывал голову назад, открывая шею, стоило только прикоснуться к ней губами. Он тихо всхлипывал от поцелуев за ушами и от прикусывания мочек ушей. Сходил с ума, едва только Фёдор начинал ласкать соски. Сводил с ума стонами, когда он начинал вылизывать его живот; казалось, Рюноске вот-вот кончит, без стимуляции его члена, просто от поцелуев. Фёдор присел перед ним на корточки, провёл ладонью от тазовой косточки до колена. Акутагава пока дышал ровно, нервно поджимая пальцы на ногах. Достоевский усмехнулся — это спокойствие скоро исчезнет. Он ещё не закончил исследовать это тело, ещё столько чувствительных местечек скрывается!.. Но он их все найдёт и заставит Рюноске захлебнуться стонами. На пробу провёл языком широкую влажную дорожку на внутренней стороне бедра, подул на неё. Нога, которую он закинул себе на плечо, напряглась; зазвенели сверху цепи. Рюноске застонал — пока тихо, коротко. Ну, это только начало. Вволю вылизав, наставив своих меток на нежной коже, Фёдор легко выпрямился. Поцеловал в губы, мягко прикусывая нижнюю губу. Бешеный Пёс мафии прекрасно приручался лаской. Акутагава ни слова не произносил, но с каждым поцелуем открывался всё сильнее и сильнее. Отвечал неумело — но с каждым разом всё раскованнее, смелее. Фёдор был в восторге. Рюноске так старался, так отзывчиво подавался навстречу — как можно остаться равнодушным? — Я слышал, что тебя в мафии натаскивал Дазай, — задумчиво проговорил Фёдор, лёжа на кровати рядом с Рюноске. Его запястья были привычно прикованы к изголовью, а ноги были широко раскинуты. Грудь высоко вздымалась; только что Фёдор старательно отлюбил своего пленника, заставив его сорвать голос. Достоевский с довольной улыбкой провёл ладонью по бедру, помогая свести ноги. Акутагава неловко подобрал ноги, сглатывая. — Не верю, что он на тебя не засматривался. Неужели и впрямь ни разу?.. — Нет, — хриплый голос стал неожиданностью. За почти две недели Фёдор привык к тому, что на любые его рассуждения Рюноске молчит. — Нет? Удивительно, — промурлыкал Достоевский, приникая к его шее губами, как вампир. Сердце под ладонью билось сильно и отчаянно. — И он ещё и рискнул отправить тебя ко мне, а ведь прекрасно осведомлён о моих пристрастиях… «Или на это как раз и рассчитывал? Ах, хитрец… Надеялся, что я потеряю разум от красоты Рюноске, и он приведёт меня в ловушку? Осаму, ты и впрямь коварная змея. И, зная тебя… Я подозреваю, что мной ты не ограничишься. Ты, конечно, планируешь дуэт из Акутагавы и Накаджимы Атсуши. Но разве ты или твоё Агентство откажутся от того, чтобы ослабить Портовую мафию, убрав одного из сильнейших одарённых? Итак, ты убьёшь его сам или просто сдашь полиции?» Фёдор навис над Акутагавой, опираясь на выпрямленные руки. Белая кожа казалось фарфоровой. Лицо пересекала черная бархатная повязка — Фёдор по опыту знал, насколько острыми становятся ощущения, когда закрыты глаза. Да и просто красиво. «Фарфоровая куколка. Отзывчивый, сладкий любовник. Невероятно сильный одарённый. Мрачный и замкнутый человек, который так тянется за каждой крохой ласки, — Фёдор провёл тыльной стороной ладони по щеке Рюноске. — Изумительно». — Я хочу сделать тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться, — с весёлой улыбкой сказал Достоевский. Осторожно приподняв голову Акутагавы, принялся распускать узел на повязке. — Ты не хуже меня знаешь о пагубном пристрастии Дазая к интригам и должен отлично понимать, что по уши влез в одну из них. — Ткань мягко соскользнула с лица. Акутагава не спешил открывать глаза, которые всё время пленения были закрыты. — Оставайся со мной. Обещаю, я буду бережно с тобой обращаться. — Зачем я тебе? — сухой тон. Фёдор хмыкнул — подумать только, этот голос может быть молящим и страстным, когда он вылизывает аккуратные пальчики на ногах. — Скажем так: я не хочу расставаться с такой прелестью, как ты. Я ещё не насладился тобой вдоволь, потому хочу, чтобы ты остался со мной. В моей постели, если быть точнее. Скулы Рюноске порозовели. Ресницы дрогнули, и Фёдор с интересом заглянул в открывшиеся глаза. В момент пленения он не успел как следует рассмотреть глаза Акутагавы, поэтому ему было любопытно. Серые, цвета тёмной стали, как чернённое серебро, как грозовые тучи. Интересно, а когда Акутагава по-настоящему возбуждён, когда пылает от страсти — они темнеют ещё сильнее? Сталь в радужках плавится, перетекает в ещё более глубокий оттенок? Фёдору до смерти хотелось в этом убедиться. — Тебе не нужна сила Расёмона? Я тебе нужен лишь в качестве любовника? — голос Рюноске был бесстрастным, а вот глаза выдавали волнение и тревогу. — Как расточительно было бы заставлять тебя только сражаться, — Фёдор провёл пальцем по груди Рюноске, от ямочки между ключицами до пупка. Плавно сел на его бёдра, усмехнулся, заметив, как начал наливаться кровью член Акутагавы. — У меня достаточно сильных одарённых, спасибо. Твоя сила велика, но… И на неё есть управа, не так ли? Например, сейчас ты обнажён, следовательно, беспомощен. Повторюсь, меня не волнует твоя сила. Мне не нужен очередной воитель в моих рядах. Достоевский склонился к лицу Рюноске, нежно коснулся его губ своими, провёл между ними языком. Покрасневшие и уже опухшие от поцелуев губы приоткрылись. Фёдор улыбнулся, наслаждаясь неторопливым поцелуем. — Мне нужен ты, Рюноске, — прошептал он прямо в чужие губы. — Нагой в моей постели, с призывно раскинутыми ногами. И мне больше нравится слово возлюбленный. М-м, какой же ты чувствительный… — Фёдор чуть прикусил кожу на шее, ощущая вибрацию от низкого стона. — Твоё тело создано для любви, а не для войны. Я буду тебя ласкать каждую свободную минуту. Буду заботиться и оберегать. Разве тебе никогда не хотелось, чтобы тебя лелеяли? Чтобы любили? Тебе так не хватает ласки, что ты цепляешься за каждую каплю? Тогда я предоставлю тебе целое море. Акутагава ничего не ответил. Он тяжело дышал, стиснув зубы и закрыв глаза. Румянец на щеках стал отчётливее и ярче. Фёдор решил подождать его ответа, занявшись более интересным делом, чем разговоры — начал неторопливо целовать и покусывать соски Рюноске. «Стоит задуматься о том, как украсить его соски… Проколоть? Будет красиво». — Ты собираешься сражаться с Портовой мафией и Агентством. — Да. — Ты не заставишь меня сражаться против мафии? — Фёдор чувствовал, что это не вопрос-проверка. Это, скорее, просьба. — Нет. Сказал же, буду оберегать тебя. Моя драгоценность, — выходило почти кошачье мурлыканье, но Фёдор ничего не мог с собой поделать. Такой податливый. Почти сдавшийся ему. Отдающий себя добровольно. — Хорошо. Я согласен. — Отрывисто, почти вырывая из себя признание. Стальные глаза сверкнули, когда Рюноске посмотрели на Фёдора, который заулыбался ещё радостнее. — Разве своего… возлюбленного нормально держать связанным? Не хочешь меня развязать? — Нет, это будет скучно, — нарочито капризно протянул Фёдор, выпрямляясь. Задумчиво окинул взглядом. — Связанный, кажущийся беспомощным… Прости, но это слишком меня заводит. Кстати, ты не обидишься, если я скажу, что планирую надеть на тебя чулки? Чёрные, с подвязками и кружевом… Твои ноги будут выглядеть потрясающе, — Фёдор провел ладонью по ноге Акутагавы от лодыжки до колена, прикидывая, что ещё можно надеть на одарённого, чтобы он не смог призвать Расёмон. Конечно, врать Акутагава не умел. Да, согласие было вполне искренним, Фёдор это чувствовал. Решил всё же поддаться желаниям, а не подчиняться долгу? Это хорошо, но как говорили на исторической родине Достоевского — бережёного Бог бережёт. Лучше перестраховаться. — Или кружевной корсет… Или и то, и другое… — Тебе не говорили, что ты немного извращенец? — спокойно спросил Рюноске, прикрывая глаза. Должно быть, они сильно отвыкли от света. Хотя в комнате Фёдора был достаточно приглушённый свет. — Немного? — Фёдор хмыкнул, продолжая лениво гладить бёдра Рюноске. — Я-то думал, что показал тебе, насколько я извращенец. А если серьёзно, то что есть норма и кто её определяет? Если нормальным считать получение удовольствия и наслаждение красотой, то я как раз абсолютно нормальный. Акутагава криво улыбнулся. — Ты считаешь меня красивым. «А ты нет? И никто тебе не сказал прежде? Видимо, обилие слепцов вокруг тебя зашкаливало». — И подбираешь мне… «наряды», думая, из чего бы я не смог призвать Расёмон, — ровным тоном продолжил Рюноске. — Я предпочту перестраховаться, — склонил голову набок Достоевский. — Это не означает, что я отказываюсь от своих слов. Ты мой драгоценный цветок, — ласковая улыбка скользнула по губам. — Я буду тебя беречь. Но у тебя есть шипы, а я бы совсем не хотел на них напороться. — Шипы, да? — вздохнул Акутагава. Прямо посмотрел в глаза Фёдору, слабо улыбаясь. — Я действительно не против… всего этого. Может, я устал от игр Дазая, может, твоё предложение действительно слишком соблазнительно. Но… мне не нравится, когда меня считают беспомощным. Фёдор успел только моргнуть. Чёрные с алой каймой ленты мягко подхватили, крепко сжимая и удерживая его над постелью. Расёмон, призванный из простыни и оков на запястьях, тихо урчал, едва заметно пульсируя. — Ты можешь призвать его не только из одежды? — с восторгом спросил Фёдор, понимая, что действительно не сможет выбраться. — Технически, всё, что из ткани или иного материала, из которого делают одежду, и что соприкасается с моим телом, является вратами для Расёмона, — Акутагава сел на кровати. Подчиняясь легкому движению запястья, Расёмон опустил Фёдора напротив него, продолжая крепко держать. — Да, из капрона и кружева я его тоже могу призвать. Так что без разницы, что ты придумаешь — я никогда не буду беспомощен. Фёдор рассмеялся. Его переполняло каким-то непонятным восторгом и возбуждением, а также вполне понятным восхищением. Одно дело, когда подчиняешься, потому что нет выбора; и совсем другое, когда можешь освободиться в любой момент. От осознания, что этот гордый человек, имея возможность освободиться, напасть и даже попытаться убить его, всё же отдавался со всей страстью, позволяя делать с собой всё, что вздумается. Позволяя ласкать, любить, сводить с ума удовольствием. Внутри будто взрывались пузырьки игристого вина, жадная улыбка свела губы. Потрясающий всё же у него возлюбленный. Достоевский качнулся вперёд, насколько позволял Расёмон. Красноречиво посмотрел на губы Рюноске. — Позволишь себя поцеловать? — голос чуть дрожал от сдерживаемых чувств. Фёдор смутно подозревал, что глаза у него сверкали, как у сумасшедшего. Рюноске чуть шире распахнул глаза. Затем хмыкнул, ослабляя путы Расёмона. Фёдор впился ему в губы поцелуем, жадно сминая их, таких сладких и с лёгким привкусом крови. Повалил обратно на кровать, вжимаясь всем телом. Руками слепо повёл, находя чужие ладони, сплетая пальцы. Пусть планы Дазая идут прахом, ему всё равно. И мафия как-нибудь без Рюноске обойдётся. И тигр без напарника проживёт. Перебьётся. Этот человек принадлежит только ему.