Vi ses igen, William

– И приберись уже наконец! У меня больше нет сил терпеть то, что старшим приходится быть мне! Как же я жалел, что в последний раз сказал брату именно это. Будет тяжело. Эта квартира пропиталась его энергетикой, его запахом за два года.

***

За окном рассвет Тает неоновый свет В воздухе вчерашний дым сигарет

      Обстановка утомляла. Застоявшийся, душный до звона в ушах августовский воздух, пыльные коробки и снующие туда-сюда грузчики, которым принялся помогать субтильный Эгон, увидев, что я даже не в состоянии поднять что-то кроме сумки с собственными вещами. – Малыш Аксель не успел набраться силёнок? – Эгон, потерев ладони, резво поднял картонную коробку, набитую хламом, и столь же резво плюхнулся на асфальт, после чего судорожным клокотанием наш смех разнёсся по тесной Норртельской улочке. Смех заразительно раскатился по смешавшейся в одну большую толпу бригаде нанятых грузчиков, в то время как мой старший брат просто ушёл за угол дома курить. Терпеть не могу этот запах, остающийся на его волосах, одежде и руках, после очередного акта получения никотина. Он всегда впитывался намертво и теперь ассоциировался исключительно с ним.       Эгон – хороший парень, со стороны кажется угрюмым, но на самом деле он очень добродушный и искренний. Наши мамы дружат со старших классов, прямо как мы. Разница в возрасте наталкивает на мысль, что, скорее, он должен был подружиться с Вильямом, потому как в раннем детстве их, как старших детей, и знакомили наши мамы. Но вышло всё самым странным образом, что не мешало мне оставаться и другом Вестберга Ларссона – неловкого, мрачного паренька с бас-гитарой, на пару классов старше, и лучшим другом моего брата.       В тот год с ним начало происходить что-то странное. Я поступил в университет в Стокгольме, даже получил стипендию, покрывающую большую часть суммы обучения, как и хотел. Я, конечно, прикладывал много усилий, но нельзя было сказать, что радость накрыла меня с головой. Родители предложили нам с Вильямом переезд поближе к месту учёбы, ссылаясь на то, что вместе оплачивать съём квартиры будет проще. Мы были обрадованы таким предложением, зная, что первое время нас будет непременно сопровождать поддержка семьи: финансовая и моральная. Весь день после получения известий прошёл в весьма пёстрой обстановке, мама даже предложила всем нам: Майе, Вильяму и мне, сходить отпраздновать в бар. Рядовой семейный праздник, но в череде репетиций и экзаменов даже он казался грандиозным. Позже, ночью, мне пришлось спуститься на первый этаж, чтобы захватить плед, оставленный на диване: ночи в апреле всё ещё холодны и уснуть без него было проблематично. Краем глаза виднелись два беседующих вполголоса силуэта: – Ты уже взрослый парень, Вильям. Тебе двадцать пять лет, пора уже жить отдельно. В чём дело? У тебя есть стабильный заработок, ты почти отделился от нас, когда тебе было девятнадцать. – Мам, Хедда, помнишь? – Вильям резким движением убрал волнистую прядь волос за ухо и нервно сглотнул. Он ненавидел, когда ему напоминали о бывшей девушке, с которой они были вместе ещё с предвыпускного класса. – Она тебе всё ещё нравится? Прошло... – Нет, хватит, я плевать на неё хотел. Мы расстались и я не могу жить с ней, звучит вполне логично, правда? – Брат заметно начал закипать. – Ты мог бы жить один, солнышко, мы всегда поможем. – Мама мягко пыталась сгладить нарастающий конфликт, резонирующий в воздухе напряжением. – Я не могу жить один! Мне страшно! Я ходил к психотерапевту, он выписал мне эти тупые таблетки, но думаешь, они помогают? – Он резко встал со стула. – Я нагружен другими обязанностями и мне некогда думать о терапии и прочей ерунде, я буду помогать Акселю и жить с ним, разве плохо? – Вильям стремительно направился к двери, ведущей на задний двор. Ясно зачем: снова курить. В тот год пачки из его рюкзака стали уходить одна за одной. – Прости. – Резко отрезал он и исчез в пелене тумана, окутывавшего звонкий, холодный воздух, простираясь до низкого чёрного неба.       Тогда я не спросил его, в чём дело, не спросил и днём позже, неделей, месяцем, годом – и это было самой большой ошибкой. Я с детства знал, что брат боится находиться один дома, вне зависимости от того, где мы жили, но никогда не придавал большое значение этой фобии, ведь у каждого человека есть страхи. Мы больше не могли ездить в туры так часто, как раньше, ведь первый год университета является самым важным. У него больше не было необходимости быть ответственным и бодрым, выкладываться на все сто, да даже будить Андреаса, Эгона и меня ему не приходилось. Думаю, это в том числе спровоцировало то, что с ним случилось. Как по щелчку пальцев он начал всё чаще пить с Андреасом и их общим другом Робертом в теперь уже нашей гостиной. У него всегда было много друзей, с которыми они пили много, но собирались вовсе не только для этого: обычной их целью было поиграть в приставку, в какие-то нелепые настольные игры, поесть пиццу. Я всегда старался не высовываться, когда брат приводил шумную компанию, но с детства любил подглядывать, что происходит. Я был тише и спокойнее, погружённым в себя, скромным ребёнком, коим продолжаю быть сейчас, поэтому для меня подобные посиделки были другим миром, который хотелось изучить со стороны. Раз за разом приходилось наблюдать за тем, как Вильям сидит поодаль от остальных и безостановочно пьёт, не участвуя в разговорах. Неловко было спрашивать, что послужило причиной такому поведению, ведь тот стал закрытым не только для друзей, но и для меня.       Сезоны сменяли друг друга, задания шли одно за другим, по вечерам занимая меня до поздней ночи. Я совсем перестал заходить в комнату брата, а потом и видеть его вовсе: он крепко спал, когда я засветло выходил из дома, а когда возвращался, то непременно слышал приглушённую музыку из его комнаты, в которой он начал запираться. Я усмехался, запираться было незачем: ведь я никогда не беспокоил его без веской причины и не брал вещи, принадлежащие ему, без спроса.       Исключением стало одно прохладное утро, когда я в спешке заглянул в его блокнот, где он обычно набрасывал тексты песен. По велению случая тот оказался вне его берлоги. Ничего нового не было, кроме экспрессивно перечёркнутых неразборчивых строчек и надписи "я чувствую, что умираю". Тогда я лишь усмехнулся, как можно скорее вышел из дома и торопливо зашагал в сторону автобусной остановки. Тем не менее, эта фраза преследовала меня весь оставшийся день, и, видимо, будет преследовать всегда. Он чувствовал, что умирает. На обеденном перерыве я понял, что имел неосторожность не закрыть блокнот и оставил его раскрытым. Вспомнил об этом лишь тогда, когда получил лаконичное и весьма ёмкое сообщение с текстом "Не смей трогать мои вещи."

***

– Мама с папой приедут завтра, а Майя доберётся из Гётеборга к Рождеству. Может, устроим уборку? – Ответа не последовало и после стука в дверь. – Вильям, повзрослей уже! Дверь приоткрылась. – В своей комнате я уберусь сам. – Его голос звучал необычайно глухо. Через приоткрытую дверь был виден жуткий беспорядок, в нос ударял запах спирта и табака, а тусклые лучи света ловили пылинки, танцующие в воздухе. Зашторенные окна слабо излучали безнадёжный, холодный свет. – Можно зайти? – Брат кивнул. Больше всего в этом интерьере меня пугала его фигура: заострённое лицо, впавшие щёки, завалившиеся в глубь глазниц, сверкающие слабым светом, голубые глаза, острые локти, проглядывающийся даже сквозь футболку позвоночник. С его ростом это выглядело и того страшнее, к тому же, природные синяки под глазами достигли небывалых размеров. Он выглядел как самая жуткая версия меня, как напоминание на всю жизнь о том, какой дорогой идти не стоит. – Я испёк пирог к их приезду. Хочешь заточим половину, как тогда, в 2013-ом под Рождество? Вильям помотал головой, рассыпая по лицу волны изрядно отросших, грязных волос. Ровно на половине длины резкой полосой обрывалась окрашенная иссиня-чёрная часть, и к корням шла светло-русая. – Я не хочу есть. – Он тихо вздохнул и лёг на кровать. – Ты... Ты очень похудел, давай, пойдём есть! – Та же реакция. – Совсем не останется сил на тур в январе, ты же хочешь вернуться на сцену? – Не уверен. – Он свернулся калачиком, скорчив бледное лицо от боли. – Живот дико болит третий день. Можешь вызвать скорую? На лице брата проступал пот, с интервалом в секунду оно кривилось в болезненную гримасу.       Я кивнул. Сумашествие прожевало и выплюнуло нас обоих, на весь ближайший год снова и снова повторяя то же самое. Как помочь? Жалость сменялась раздражением, после чего, мирно сворачиваясь на задворках сознания, разливалось в первоначальное состояние. В воздухе вчерашний дым сигарет На столе коробка конфет Конфет больше нет Ауфидерзейн мадам

***

      Уже который день на полочке в ванной стояла небольшая банка таблеток. Неделю назад мы сильно поссорились из-за того, что Вильям не смог прийти на репетицию, а дома я обнаружил его в хлам пьяным. Я лишь прокричал: "Сходи уже к ёбаному психотерапевту", а он даже не вспылил, а как обычно промолчал и ушёл в свою комнату. Сходил таки. Это не могло не радовать.       Изменения начались не сразу: спустя месяц из холодильника начала исчезать еда, которую до того момента ел я один, по привычке готовя на двоих, спустя ещё пару недель по вечерам доносились звуки бьющейся о кафель воды из ванной комнаты, а спустя ещё три месяца одежда Мордберга старшего была собственноручно выглажена и постирана всегда, на ней оставались его свежеокрашенные, выпадавшие от такого саморазрушительного в прошлом образа жизни, волосы; на кухне лишь каждую пятницу стояла банка пива, но не более того. Всё было слишком приятно, чтобы быть правдой: он, как и раньше, будил нас по утрам в отелях незнакомых прежде городов, собирал на репетиции и даже возобновил встречи с друзьями. "Когда у людей с депрессией после приёма препаратов появляются силы, те зачастую совершают самоубийство"

***

– Аксель, ты же знаешь, что ты мне очень дорог? Не этого я ждал в заснеженный, до сырости мерзкий вечер, возвращаясь с занятий не в лучшем расположении духа. – Ты снова пьяный? Хотя бы убери это за собой. – Я небрежно пнул пустую бутылку, стоящую на полу. – Не знаешь, да? Я всегда старался быть хорошим братом. Надеюсь, ты это ценишь. – Ценю, конечно. Иди спать. – Не хватало ещё и этого. Вильям вальяжно сидел на диване, расплывшись в пьяной улыбке. – А я вот думаю, что Йен повесился не просто так. Это манифест, так он оставил культурное наследие, понимаешь? Его запомнили. А если я повешусь, что от меня останется? Ему было всего двадцать три, но есть же ещё «Клуб Двадцать Семь». Мне как раз двадцать семь, символично. – Он наматывал волосы на палец и горько ухмылялся. – Вильям, прошу, иди спать. Вильям много значения придавал Joy Division. Даже название нашей группы появилось благодаря песне Isolation. Но я ни разу не слышал от него рассуждений о гибели фронтмена, а в тот раз не придал значения этому очень тревожному сигналу, гулкой сиреной бьющему по ушам со всех сторон. Нервы сдавали перед экзаменами, было совсем не до этиловой философии, я просто ушёл в свою комнату и шустро уснул, едва голова коснулась подушки.

Есть свет на башне И в руке цвет И черный тополь И в окне свет

      Наутро в квартире был самый настоящий бардак. Жилище словно перевернули, швырнули, а затем запустили десяток маленьких непослушных детей. Неужели я снова отвественный за порядок, за еду, за счета и налоги? Праздность брата я сначала оправдывал действием препарата, выписанного психиатром, но позже она вызывала лишь ярость. Вильям неспешно потягивался, усаживаясь на том же самом диване, пока я торопливо скидывал вещи в рюкзак. – Да чёрт! – Я споткнулся об кучу проводов, оставленную им посреди пути. – Убери свой хлам с прохода! Он сел на диван, держась за голову. Пальцы слегка подрагивали. – И приберись уже наконец! У меня больше нет сил терпеть то, что старшим приходится быть мне!

***

      В синеве вечера ещё более синим был он. Точнее, то, что от него осталось: на фоне окна силуэтом очерчены были верёвка, безжизненно свисающие руки, сломанная шея. Он умер с открытыми глазами, ярким голубым светом с укоризной смотрящими прямо на меня. Как и при жизни, по лицу свисали пряди волос, но гораздо хаотичнее. И мертвее. Ужас и осознание пришли потом, когда я стоял среди огней полицейских машин и карет скорой помощи, усилилось оно перед дачей показаний, достигло апогея, пока я наблюдал за работой судмедэкспертов. Всё-таки он был моим лучшим другом во всём. Я честно не знаю, что именно его сломило, но если бы я знал, я бы не позволил этому случиться. Возможно, потому он и боялся жить один, что подсознательно хотел помочь себе, но по итогу загнал себя в яму, из которой не мог выбраться. Возможно, ему просто нужен был ещё кто-то, кто полюбил бы его и относился к этому мягче, чем я, а возможно просто стоило затолкать его в кабинет доктора намного раньше. У мамы самое красивое чёрное платье, самое печальное лицо, когда она кидает горсть земли в яму в шесть футов. У него – самые красивые стеклянные глаза: мамины глаза, и мои тоже. Я не смогу больше смотреть на себя в зеркало, понимая, как мы похожи. Повзрослеть стоило мне, а не ему. Теперь я старший во всём, являясь самым младшим участником группы. Встретимся вновь, Вильям.

И шаг вот этот Никому в след И тень вот эта А меня нет Меня больше нет Быть может встретимся там