Конец - это лишь новое начало

Проснувшись, Ди не сразу понял, где находится. Но едва затуманенное спросонья сознание прояснилось, нахлынули вчерашние воспоминания. Как будто со стороны Ди увидел, как он врывается к Чесу и, повалив того на диван, жадно впивается в губы мужчины. Он целует все настойчивее, а прохладные ладони Чеса забираются ему под майку, оглаживая разгоряченное тело. Затем одежда летит в сторону, и под аккомпанемент собственных стонов, их тела сплетаются друг с другом, становясь одним целым. Липкий страх накатил волной и разлился по венам, парализуя тело, щеки мучительно горели от стыда, а суровая неизвестность пугала до дрожи. Вчера он был не в себе. Ди не выпил ни капли, но его сознание было пугающе мутным в тот вечер: ни мыслей, ни эмоций лишь тупое желание почувствовать хоть что-нибудь, кроме опустошения, заполнявшего его изнутри. Он тогда забыл обо всем, и, вот пожалуйста, приходится теперь расхлебывать очередные проблемы, свалившиеся на голову, увы, не из ниоткуда. Ди не знал, как теперь будет смотреть Чесу в глаза. Даже просто стоять с ним рядом. Он же не выдержит: просто раскраснеется и сбежит, растеряв все свое напускное безразличие! Сбежать хотелось уже сейчас, но это было бы черной неблагодарностью, а у Ди пока ещё имелась совесть. К тому же, разве это выход? Он не сможет вечно избегать Чеса. Не сможет вечно молчать, делая вид, что поцелуи и ласки ничего не значат, что можно просто уйти и принимать как должное то, что Чес тоже молчит, соглашаясь с его правилами «игры». Ди в очередной раз задавался вопросом, почему он вообще это делает? Наверное, потому, что молчать проще. Потому, что, если сделать вид, что тебе все равно, не придется ничего объяснять. Потому, что это просто легче, чем признаться, что у него не просто бушуют гормоны, что ему действительно нравится Чес. Чес и только он один: его руки, его губы, ямочка на подбородке, то как он жмурится, играя на гитаре, и то, как меняется его голос, когда он начинает петь. Все, абсолютно все. Ди нравилось проводить время с Чесом. Неважно ходили ли они в кино, гуляли по ночному городу или сидели на ступеньках трейлера с бутылкой пива. Нравилось, что Чес был с ним немного другим, нежели с остальными: более похожим на обычного человека что ли. На того, кому не все равно, на того у кого в жизни есть и черные и белые полосы, на того у кого тоже есть проблемы (пусть большую часть времени тот и забивал на них). Ди пока не понимал, что типичная для Чеса «расслабленность» и пофигизм всего лишь защитная реакция. Такая же, как его собственное безразличие, за которым он пытается скрыть свои эмоции потому, что так не больно. Потому, что если убедить всех, что тебе все равно, возможно, когда-нибудь ты убедишь в этом и себя. На самом деле, такая реакция типична для человека в тяжелый период. Но порой такой период затягивается на месяцы, годы и даже десятки лет, и с каждым днем вытащить человека труднее. Чеса когда-то что-то сломало, он скрыл свои чувства, сделав вид, что его это не заботит, и смог пережить. Период давно прошел, но Чес так свыкся со своим образом, что почти разучился проявлять эмоции. Ди, переживавший сейчас не менее трудный период взросления, этого не знал, но нутром чувствовал, что они с Чесом похожи. Только подход у них был разный: Ди старался всегда думать головой, отключая чувства напрочь, Чес предпочитал не думать вообще, отгораживаясь своей беззаботностью от проблем внешнего мира. Вместе они медленно, но верно залечивали раны друг друга: Чес, сам того не зная, смог разжечь в груди Ди неугасающий огонь чувств, доказывая, что эмоции важны для жизни также сильно как разум, а сам шатен, благодаря ему, вспомнил, что окружающие могут приносить не только боль. Может быть поэтому их так тянуло друг к другу? Правда, если бы все действительно было настолько хорошо, Ди не было бы сейчас так невыносимо больно. Но подросток чувствовал, что виноват в этом сам. Он вел себя эгоистично. Брал больше, чем отдавал, больше, чем было нужно. Чес был его личным антидепрессантом. И Ди этим нещадно пользовался: приходил зализывать раны, леча душевный недуг алкоголем и поцелуями (что он и сделал вчера). Чес позволял, позволял даже слишком много. А Ди нянчась со своей «невзаимной» любовью, даже не замечал этого. Он забывал о чувствах Чеса. Забывал о том, что они у него вообще есть. И, конечно, не думал о том, что мог причинить тому боль, тем самым разрушая то, что еще даже не было построено. Ди никогда не задумывался о том, что чувствует Чес, ему и правда было трудно поверить в то, что шатен чувствует хоть что-то: слишком непроницаемый образ тот создал. Именно поэтому по уши влюбленный подросток был рад любой возможности контакта с ним, но ни разу не допускал даже мысли о том, что для шатена действительно важно время, проведенное вместе. Но так ли было на самом деле? Если бы Чеса спросили, он бы, наверно, сказал, что уже не помнит, что значит любить. И хоть сладко замирающее при каждой новой встрече с Ди сердце говорило об обратном, он действительно почти забыл, что значит чувствовать, и потому пропустил момент, когда привязанность, а затем и любовь начали зарождаться в его сердце. Не заметил, не обратил внимания, а они тем временем разрастались и крепли, окутывая все нутро бушующим пламенем. И теперь встречи не просто встречи, и каждый взгляд особенный, а каждый поцелуй — маленькая надежда на то, что все, может быть, будет хорошо. И если изначально Чес позволял Ди все, что тот захочет, просто в силу своих принципов, то потом это стало его маленькой жертвой во имя большой любви и одновременно отдушиной, глотком чистого воздуха в бесконечно унылом круговороте жизни. Любил ли он? Да. Вот только Ди этого пока не знал. Чес нужен был Ди, но он и представить себе не мог, насколько сильно Чес нуждался в нем. Почему же тогда он продолжал к нему ходить? Почему продолжал его целовать? Почему? Ответ был простой: так можно было хотя бы представить, что чувства взаимны. Конечно, возвращаться в реальность, где Ди все еще был влюблен безответно, было больно. Больнее, чем если бы ничего этого вообще не было. Но пьянящие поцелуи, легкие, но требовательные прикосновения, тепло чужого тела, прижатого к твоему собственному, все это дарило ощущение такого полного головокружительного счастья, что Ди готов был заплатить очень дорого, чтобы испытать это волнующее чувство снова хоть на мгновение. Пусть даже потом будет очень больно. Но сейчас Ди как никогда жалел, что вообще все это затеял, что когда-то решил признаться, но, не найдя в себе сил сказать вслух о том, что чувствует, просто поцеловал Чеса в надежде, что тот сам все поймет, а потом сбежал как последний трус. С этого и началась их «игра в молчанку», а целоваться вошло в привычку (Делай все, что хочешь, главное не заикайся об этом на следующий день, и все будет хорошо, верно?). Ди коробило, что Чес не понимал (или делал вид, что не понимал) его намеков, и, тем не менее, продолжал его целовать. Он порывался прекратить это, но каждый раз возвращался потому, что время, проведенное с Чесом, было практически единственным светлым пятном на сером полотне его жизни. Ди не сказал бы, что жил плохо, но все было слишком серо и скучно: у него почти не было друзей, его, также как брата, недолюбливали учителя (не смотря на то, а скорее как раз за то, что он учился даже слишком хорошо), но Хэви по крайней мере уделяли внимание дома, а Ди отгородился от родителей непробиваемой каменной стеной. Он привык к этому и уже не обращал внимания, но общение с Чесом стало глотком свежего воздуха в душноте этой затхлой недожизни. Даже думать о том, чтобы оборвать ниточку, связывающую их с Чесом, было больно, но Ди не видел другого выхода.

***

Увлекшись своими размышлениями, Ди не заметил, как в комнату вошел Чес, поэтому вздрогнул от неожиданности, когда тот подал голос, и тут же нырнул под одеяло, вспомнив, что на нем почти нет одежды. — Да не старайся уж, чего я там не видел? — усмехнулся шатен, хитро прищуриваясь, но тут же посерьезнел, заметив смущение подростка. — Прости-прости. — он поднял руки в защитном жесте, а затем добавил, — Как оденешься, приходи на кухню. Разговор есть. — и вышел, вновь оставляя Ди наедине с собой. В голове блондина уже роилась куча мыслей касательно этого «разговора». Чес вел себя как обычно, но между ними чувствовалось некоторое напряжение. Что же он собирается сказать? И что теперь делать Ди? Ведь он тоже должен что-то сказать. Ни о каком признании речи, конечно, не шло. Все, что он мог сделать — пообещать, что это был первый и последний раз, а потом они разойдутся, и он действительно постарается забыть. И хотя подросток был уверен, что не сможет — никогда ему не забыть касания тёплых ладоней, заразительный, с хрипотцой, смех и кривую улыбку, мягкие, пусть и обветренные, губы на своих и тот безумный блеск, которым горели глаза Чеса, когда он начинал говорить о музыке — он будет знать, что хотя бы пытался.

***

Говорил в основном Чес. Много и долго. Его будто прорвало, и он смог наконец высказать все то, что скопилось в душе. Естественно, не освещая при этом такую важную тему, как собственная влюбленность. Ди лишь слушал, молча уставившись в тарелку с предложенным ему омлетом, только для того, чтобы не смотреть в глаза шатену, который то и дело пытался поймать его взгляд. После длинного монолога, в целом сводящемуся к мольбе вести себя благоразумнее, Ди к собственному удивлению понял, что Чес — взрослый, такой же, как его родители, что у него богатый жизненный опыт, и что большую часть времени он просто притворяется балбесом. Вот только в отличии от увещеваний родителей, слова Чеса звучали скорее как совет или предупреждение от старшего брата или товарища. И в этом был очевидный плюс: подросток прислушался, не став отрицать чужую правоту. Это было бы глупо, так же, как глупо и неосмотрительно было лезть целоваться к сорокалетнему мужику (или сколько там было Чесу?).

***

Ди все еще не решался взглянуть на собеседника и, мучительно краснея, занавешивал лицо волосами — прятался, уходя в собственные мысли, и очнулся только, когда услышал от Чеса что-то вроде: «Слушай, малой, я не против твоей компании. Не знаю, почему ты это делаешь, но если тебе становится легче, приходи. Я всегда рад. Но ради Бога, не молчи. Объясни хоть что-нибудь, чтобы я не додумывал сам. Не давай мне надежду..» На последней фразе голос Чеса дрогнул. Ди и представить не мог, насколько тяжело дались ему эти слова. Чес действительно к нему привязался, но именно поэтому, он ставил его счастье выше своего собственного. Шатен был уверен, что Ди еще найдет свою настоящую любовь (в то, что кто-то мог искренне полюбить его, Чес давно не верил) и не хотел ломать пацану жизнь. Потому и не пытался открыто проявлять интерес. И хотя от одних только мыслей об этом болезненно ныло сердце, Чес хотел поговорить. Выяснить все, ведь нет ничего хуже, чем недосказанность: лучше уж услышать болезненную правду, чем тешить себя надеждами на то, что когда-нибудь что-то может и получиться. К тому же, тогда и у Ди не останется ложных предположений, и жить им будет легче. Осталось только донести это до него. Получалось пока не очень: мальчишка продолжал молчать. Он вообще не подавал признаков жизни до тех пор, пока не закашлялся, услышав предложение про надежду. — Прости, — сказал, виновато улыбаясь, шатен, мигом оказавшийся рядом, и услужливо постучал Ди по спине. Подросток обернулся — на его лице отобразилась просто непередаваемая гамма эмоций — и попросил: — Повтори еще раз, что ты сказал до этого? Чес глубоко вздохнул и, глядя куда-то сквозь него, произнес: — Не давай мне надежду. А то я и влюбиться могу. — лукавая усмешка тронула его губы, но тут же исчезла, оставляя после себя полное опустошение. Подросток не поверил собственным ушам, но увидев насколько серьезен шатен, ужаснулся. Ди никогда бы не подумал, что его чувства взаимны. И теперь, услышав, что-то отдаленно похожее на признание, ему хотелось закричать: «Так влюбись тогда поскорее, придурок!», но слова застряли в горле. Ди хотел возмутиться, какого хрена Чес тогда молчал, никак не реагируя на его «приставания», но вовремя вспомнил, что вообще-то вел себя не лучше, и виновато взглянул в ответ. В повисшем неловком молчании было слышно, как сбивается дыхание, и как бьются в бешенном танце чувств их сердца. Они стояли почти в плотную, и достаточно было сделать всего шаг, чтобы дотянуться, но ни один из них не решился. Они стояли, глядя друг другу в глаза, и, казалось, секунды растягиваются в годы, а воздух скоро начнет искриться от невысказанных слов. Но они молчали. Первым не выдержав напряжения, Ди отвернулся, но тут же вновь посмотрел на Чеса: тот, прикусив губу, потупил взгляд. Ди порывисто обнял его и прошептал в самые губы: — А я хочу, чтобы ты в меня влюбился. Наверное это было банально как в сопливых мелодрамах, но это было именно то, чего им так не хватало: настоящее признание, сказанное вслух так, чтобы сомнений больше не оставалось.

***

Они встречались уже почти три месяца, и самым большим достижением Чеса за это время было то, что он наконец отучил Ди молчать о своих проблемах, ведь нет ничего хуже, чем держать все в себе. Теперь у них не было друг от друга секретов. Зато был один общий. От всего мира. Но и эту стену они собирались сломать: Чес подталкивал Ди признаться родителям. Наконец тот согласился.

***

Первым делом, подросток решил рассказать отцу — так можно будет обойтись малой кровью. Прежде, чем войти, Ди долго топтался у двери кабинета. Наконец он решился, аккуратно повернул ручку и, неслышно ступая, вошел. Глэм сидел за столом, пролистывая свежую газету. Заметив сына, он приподнял голову и вопросительно посмотрел на него. Разговор вышел еще более странным, чем Ди представлял. — Пап, я встречаюсь с Чесом. — угрюмо сообщил он. — Я знаю, — ответил Глэм, вновь принимаясь читать. Спрашивать, откуда он это знает, не имело смысла: у отца были превосходные аналитические способности и множество связей. В конце концов ему мог рассказать сам Чес. И хотя на первый взгляд это не имело смысла, он вполне мог так поступить. Но важным было не это, а то, что Ди доверился родителям, рассказав о своих отношениях — ещё один шаг к нормальной жизни. — И ты.. мм.. не против? — все же рискнул спросить подросток. — Нет. — на этом разговор был окончен.

***

С матерью, конечно, вышло сложнее: когда Вики узнала, она бушевала так, что по всему дому летели осколки сломанных вещей, а Ди боялся выйти из своей комнаты. Но и она со временем успокоилась. Глэм убедил ее в том, что они не могут заставить Ди разлюбить кого бы то ни было, а запреты ни к чему хорошему не приведут: если он захочет, то найдет способ видеться с Чесом без их ведома и, это разрушит хрупкое доверие, установившееся в их семье после признания сына.

***

Они встречались уже полгода. Вики все ещё тяжело было воспринимать Чеса в качестве партнера своего сына, но она очень старалась пересилить себя и не бросаться на Чеса. Тот, в свою очередь, старался пореже попадаться ей на глаза, пока она не успокоилась окончательно (да и потом тоже). Нелегко было и Глэму, но он не подавал виду, во всем поддерживая Ди, продолжал успокаивать жену и старался не обрывать общение с Чесом, который был вовсе не таким беззаботным придурком, каким казался на первый взгляд, и все прекрасно понимал. И пусть порой было действительно трудно воспринимать его одновременно и как друга детства и как парня своего шестнадцатилетнего сына, Глэм искренне желал счастья и Чесу и Ди, и, если их счастье в том, что они нашли друг друга, пусть так и будет.

***

А они были счастливы. Ди ожил и расцвел на глазах, стал общительнее и веселее, у него появились друзья, новые интересы и хобби, которые поддерживал Чес, а в давно потухших глазах ярким пламенем загорелось желание жить. Ожил, просыпаясь от многолетнего оцепенения, и Чес. Он словно помолодел и с каждым днем все больше походил на того бойкого юношу, которым был когда-то — и к нему возвращалось желание жить. Теперь они вместе преодолевали трудности, делили пополам и радость и горе — они жили. Жили и были счастливы.