На вершине мира

Бэнк остался ночевать у Рю. Они в общем-то об этом не договаривались и ничего не обсуждали, но музыкант просто не мог встать и уйти. Волейболист казался одиноким, подавленным и до ужаса разбитым, от чего бросать его в таком состоянии было сродни предательству. Пускай Бэнк и чувствовал себя дерьмово после собственного праздника, на котором он выпил достаточное количество алкоголя для того, чтобы умирать с утра, но просто вызвать себе такси и вернуться в свою квартиру, он точно не имел права, даже если бы Рю его отпустил. А тот бы отпустил, в этом Бэнк даже не сомневался… Несмотря на свой достаточно открытый и позитивный характер, этот мальчишка, как оказалось, тяжело переживал собственные неудачи и самое главное — скрывал их от других, тем самым перенося все страхи, сомнения и боль в себе, по итогу еще сильнее усугубляя ситуацию. Как и ожидалось, после откровений про команду и тренера, Рю закрылся, более того, делал вид, что все в порядке, улыбался ему и говорил, что Бэнку просто необходимо поехать к себе и отдохнуть, что сделает и сам волейболист, у которого был долгожданный и законный выходной, только вот Бэнк не верил ни единому его слову. Он прекрасно понимал, что стоит ему только выйти за порог чужой квартиры, как Рю вновь утопит себя в самобичевании, самоанализе и прочем дерьме, которое окончательно бы его добило. Подобного музыкант допустить не мог, именно поэтому и остался рядом с Рю, тайно в душе даже радуясь тому, что ему довелось увидеть такого волейболиста. Раньше Рю казался ему человеком-праздником, ребенком и довольным жизнью мальчишкой, который всегда был на позитиве, улыбался открыто, шел на контакт со всеми людьми и казалось любил весь мир. Однако, теперь, после сегодняшнего дня, Бэнк увидел, что этот человек такой же, как и все остальные: он также мог грустить, мог плакать и мог чувствовать боль. Рю был живым, трепетным и безумно открытым. Честным. И, наверное, именно это окончательно расставило все точки над «i» в голове Бэнка. Он больше не сомневался, не чувствовал себя неловко с этим человеком и самое главное — он больше не хотел сравнивать его с Джейми. *** Утро выдалось достаточно тяжелым. Голова безумно гудела, во рту была пустыня Сахара, совмещенная с туалетом для кошек, а тело ломило, как будто бы он не просто сидел на крыше с парнями и после провел с ними вечер в ресторане, а как минимум прыгал с моста, без страховки. Бэнк осторожно открыл глаза и тут же не смог сдержать улыбку, только сейчас осознавая, что разбудил его божественный запах любимой пиццы, что стояла на прикроватной тумбочке, рядом с кружкой кофе, а также стаканом воды и таблеткой от головы. Бэнк кое-как поднялся, принял положение сидя, тут же схватил таблетку, запив ее водой и упустил голову на изголовье кровати, умоляя всех богов, чтобы выпитая таблетка поскорее подействовала, тем самым спасая его от раскалывающейся от боли головы и отвратительного состояния. — Пора прекращать пить, — усмехнулся Бэнк, повернув голову влево и тут же сталкиваясь с застывшем в дверном проеме Рю, который неподвижно стоял, улыбался устало и не мигая смотрел на него. Стало немного неловко. Бэнк тут же вспомнил вчерашний вечер: сначала свою истерику, после откровенность Рю и поцелуи, с которыми Бэнк на него налетел, желая успокоить, а позже позорно сбежал в душ, проклиная себя и свою несдержанность. Наверное, стесняться подобного было глупо, но Бэнк не мог ничего с собой поделать. У него никогда не было нормальных и спокойных отношений, он не просыпался рядом с человеком, не засыпал с ним в обнимку и никогда не слышал такого искреннего и чистого признания, которое прозвучало от Рю и окончательно размазало его в желе, заставляя растечься лужицей у чужих ног и млеть лишь от одного взгляда этих невероятных, безусловно красивых глаз. — Где шатался все утро? — с усмешкой произнес Бэнк, только сейчас бросив взгляд на часы и с ужасом для себя отмечая, что они показывали ровно час дня. — Я бегал, — спокойно произнес Рю, отмирая и устало выдыхая, — обычно я просыпаюсь в шесть утра и выхожу на пробежку, но ты обнимал меня так крепко и сладко, что я просто не смог не насладиться этим вдоволь. После я заказал тебе пиццу, купил безумно вкусный кофе в моей любой кофейне и ушел на пробежку. Честно, я думал, что когда приду, то тебя уже не будет в моей квартире, но… — Рю посмотрел на него из-под встрепанной челки, совершенно по-детски надул губы, а после закусил нижнюю, явно нервничая, — я очень рад, что ты еще здесь. Спасибо, Бэнк. — Вообще-то я только что проснулся, — усмехнулся музыкант со щемящим сердцем глядя на встревоженного Рю, который смотрел на него испуганным волчонком и явно не понимал, как себя вести. Парню тоже было неловко — это Бэнк понял сразу. Он явно не знал, как теперь, протрезвевший и пришедший в себя музыкант, отреагирует на его признание, откровения про команду и ту внезапную, проявившуюся у самого Бэнка страсть, которую Рю с упоением принял, тем самым, не оттолкнув от себя пьяного и совершенно точно съехавшего с катушек брюнета. — Расслабься, я не собираюсь на тебя кричать, — фыркнул Бэнк, похлопав себя по щекам и пытаясь кое-как прийти в норму, — спасибо за воду, таблетку и кофе. Пицца пока в меня точно не полезет, но… Откуда ты узнал, что я люблю пепперони? — Я читал об этом в одном из твоих интервью, — пожал плечами Рю, все также стоя в дверном проеме и неотрывно смотря на сидящего на кровати Бэнка, — ты говорил, что обожаешь фаст-фуд и качественно приготовленную пиццу. А еще ты говорил, что продашь душу за пепперони. — Ты всю информацию обо мне будешь узнавать через интервью? — ухмыльнулся Бэнк, глядя на отчего-то нахмуренного и до сих пор нервного волейболиста. — Рю, может ты отомрешь уже? Что-то еще случилось, да? — Нет, просто… — спортсмен снова закусил губу, явно не зная, стоит ли говорить или нет, а потом все-таки взял себя в руки и продолжил: — ты мне ничего о себе не рассказываешь, твои друзья меня ненавидят, поэтому возможности расспросить о тебе через них у меня нет, так что интервью — это мой единственный шанс стать хоть немного ближе к тебе. Говорить что-либо еще Рю не стал, он просто улыбнулся как-то устало, натянуто и нелепо, после чего бросил хриплое: «Пойду, приму душ» и вышел из комнаты, оставив Бэнка с четким ощущением того, что он снова неплохо так облажался. Да, они вчера поговорили спокойно и вполне себе откровенно, но неловкость и смущение до сих пор витали в воздухе, и они оба это чувствовали. Но только если Бэнк смущался больше собственных чувств и до сих пор не хотел признавать тот факт, что вот так безрассудно влюбился в этого невозможного мальчишку, то Рю наверняка сомневался в чужих ответных чувствах и попросту не верил Бэнку… Думать об этом было неприятно и больно, но анализируя все свои поступки и поведение рядом с волейболистом, музыкант кажется стал понимать, как, откуда и почему берутся все те мысли в голове этого мальчишки, выливающиеся в пустоту и грусть в его красивых глазах. Все то время, что они знакомы, Бэнк только и делал, что смеялся над ним, язвил, огрызался и оскорблял. Да, Рю тоже не оставался в долгу и раздражал его до зубного скрежета, но при этом все равно умудрялся быть настолько милым, нежным и ласковым, что Бэнка даже мутило от переизбытка сахара в крови. Однако, Рю всегда первым шел на контакт, пытался обнять, поцеловать и быть ближе. Бэнк же, в свою очередь, только отталкивал его, огрызался и кричал о том, как ему надоел этот ребенок. А вчера… За свое вчерашнее истеричное и злобное поведение, вообще захотелось ударить самого себя, что, собственно, Бэнк и сделал, с силой приложившись затылком о спинку кровати и тут же сдавленно зашипев, от несильной, но отрезвляющей сознание боли. Произошедшее вчера наверняка было воспринято Рю, как жалость со стороны Бэнка. Это объясняло многое: его задумчивое хмурое лицо, усталый взгляд и тоску, которая открыто читалась в его глазах, которые Бэнк безумно привык видеть теплыми и искрящимися, а не потухшими и пустыми. — Почему все так сложно? — застонал от бессилия Бэнк, кое-как поднимаясь с кровати и семеня в сторону ванной комнаты, за дверьми которой скрылся Рю. Да, Бэнк понимал, что вламываться к нему в душевую очень странно и глупо, но в тоже время откладывать этот разговор и сдерживать себя он просто не мог, видя состояние Рю, подкрепленное недавней ссорой, недомолвками и переходом в «Висакху». А вчерашняя истерика Бэнка наверняка добила спортсмена окончательно, заменив уверенного в себе, вечно улыбчивого и счастливого Рю, на едва похожую копию себя, сделав его тем самым хмурым, молчаливым и растерянным парнем, появление которого дарило одновременно радость и испуг. С одной стороны, было приятно осознавать, что Рю не железный и подвержен страхам, сомнениям и грусти, как и все остальные. Но, с другой стороны, было до ужаса страшно, потому что Бэнк чувствовал себя бессильным рядом с таким Рю и совершенно не понимал, как прочувствовать его и как вывести этого парня на откровенный разговор, который был необходим им обоим. И уже очень давно. — Если ты подумал, что я остался вчера с тобой, потому что пожалел тебя, то ты мелкий тупоголовый идиот! — решительно начал Бэнк, отворяя дверь в ванную комнату и тут же замирая на месте, от шока то открывая, то закрывая рот, при этом не в силах сдвинуться с места. Таким придурком Бэнк не чувствовал себя, наверное, никогда в жизни. Как правило он всегда старался планировать перед тем, как что-то сделать и всегда думал прежде, чем что-то сказать, от чего все неловкие ситуации, какие-то постыдные моменты и свои оплошности, он сводил практически к минимуму. Но, наверное, когда дело касалось Рю, то лажать по отношению друг к другу — это было их личной фишкой, которая музыканту безумно не нравилась, но от нее избавиться не получалось у них обоих. Рю действительно принимал душ, при чем из-за шумевшей в душевой кабине воды, он даже не заметил, стоявшего у зеркала Бэнка, который не мигая смотрел то на свое раскрасневшееся, испуганное лицо в зеркале, то в упор пялился на очертания чужого подтянутого и безумно красивого тела, скрытого за стеклом кабинки, наполненной паром от горячей воды, тем самым скрывая очертания чужого тела и давая возможность Бэнку хотя бы дышать, пускай и через раз. Парень сам не знал почему, но он до сих пор стоял на месте, не в силах взять себя в руки и убраться подальше. Он осознавал, насколько глупо и нелепо себя ведет, но все равно упрямо продолжал стоять, пялясь на душевую кабинку и стоявшего в ней Рю, как кролик на удава. Глупый, маленький кролик, понимающий, что если его заметят, то определенно точно сожрут, но при этом как будто бы очарованный и желающий быть съеденным. Бэнк всегда знал, что Рю хорошо сложен, не раз видел, как он стягивал свою майку после игр и осознавал, что благодаря волейболу у парня достаточно подтянутое, спортивное и красивое тело. Но еще никогда раньше он не ловил себя на мысли, что кто-то может быть настолько идеальным. Лично для него. Рю не выглядел, как подросток, от чего вполне следящий за собой Бэнк, посещающий зал минимум три раза в неделю, снова почувствовал себя слабым и ничтожным рядом с ним. Да, пускай он и не видел чужого тела в полной красе, но очертаний его вполне хватало. И это сводило с ума. Когда-то Бэнк восхищался угловатостью Джейми и ловил чистый кайф от его ключиц и тазобедренных костей, думая о том, что тело Джейми — это самое прекрасное, что он когда-либо видел. После Джейми вырос, вытянулся, возмужал, нарастил мышцы, как и сам Бэнк, но даже несмотря на все это он не перестал быть самым прекрасным и желанным, просто потому что это был он и никто больше. Рю был совершенно другим. Высоким. Спортивным и до ужаса дурманящим. Он перечеркивал все прошлые отношения Бэнка, оставляя позади Джейми и всех тех, о ком когда-то мечтал Бэнк, купаясь в своем одиночестве и тайно желая встретить того, кому смог бы довериться, открыться и наконец-то отпустить себя, позволяя этому человеку увидеть себя настоящего, такого, каким его воспринимали и принимали только друзья. И сейчас, стоя в чужой ванной комнате и наблюдая исподтишка за Рю, Бэнк поймал себя на мысли, что кажется нашел того, кем он подсознательно не просто восхищался и кого всегда беспредельно уважал за дерзость, силу и храбрость, а того, в ком без остатка захотел раствориться и кому действительно желал подарить себя. Настоящего. Полностью. Чтобы этот человек узнавал о нем не из Интернета и интервью, а лежа с ним в одной постели, обнимая его за плечи и выслушивая все его постыдные секреты, все смешные и грустные истории, которые когда-либо с ним происходили. Такие желания до ужаса пугали. Бэнк никогда и ни к кому не чувствовал подобного, даже к Джейми, а теперь… Теперь он стоял на этом самом месте и действительно ощущал, что хочет довериться и открыться перед кем-то. Первый раз в жизни. — Решил принять душ вместе со мной? — раздался насмешливый голос Рю, от чего Бэнк вздрогнул и тут же резко закрыл глаза, испуганно сжимая кулаки и боясь увидеть то, что окончательно снесет ему голову. — Эй, я уже замотался в полотенце, можешь открыть глаза, — хрипло рассмеялся Рю. Его слова заставили Бэнка почувствовать себя полным идиотом и все же испуганно распахнуть глаза, чтобы тут же столкнуться с насмешливыми карими омутами, раскрасневшегося после душа Рю, что вышел из кабинки, взъерошивая и без того растрепанные мокрые волосы, которые он продолжал сушить полотенцем, при этом в упор смотря на испуганного и не знающего куда себя девать Бэнка. — И как давно ты тут? — продолжал издеваться Рю, откинув полотенце прямо на пол, при этом заставляя музыканта чувствовать себя безумно маленьким и глупым. — Я только что зашел, — кое-как взял себя в руки Бэнк, стараясь казаться самоуверенным и дерзким, при этом мысленно умоляя о том, чтобы его щеки не пылали настолько сильно и не выдавали его с головой, — хотел извиниться перед тобой за вчерашнее. Я действительно наговорил много всякого дерьма. — А я действительно облажался, — грустно улыбнулся Рю, — поэтому мы квиты. Не нужно меня жалеть, Бэнк, я заслужил все это. Прекрати, хорошо? Я ненавижу жалость и сочувствие. Лучше отругай или снова ударь, но не давай мне очередного повода чувствовать себя жалким. Договорились? — Так я и думал, — закатил глаза Бэнк, немного раздраженно смотря на вмиг поникшего и нахмуренного спортсмена, что нервно жевал свою губу, вновь растеряв всю свою самоуверенность и браваду. Бэнк сделал глубокий вдох и переборов себя, все-таки сократил расстояние между ними, осторожно беря Рю за руку и уверенно сжимая ее, тем самым стараясь дать понять парню без слов, что он важен и нужен ему, а самое главное, что Бэнк остался не из жалости и желания его утешить, а просто потому, что почувствовал, как это необходимо. Им обоим. — Прекрати быть таким неуверенным, Рю, — тихо произнес Бэнк, стараясь найти в себе силы и все-таки сказать все то, что накопилось внутри, — и в себе, и во мне. Я правда никогда не собирался тебя жалеть. Я остался не поэтому. И сейчас мне действительно стыдно за все то, что я наговорил тебе вчера. Я не считаю так, правда. Даже, если я называю тебя ребенком, я делаю это больше из вредности, по привычке. Ты намного взрослее и сильнее большинства моих ровесников, при этом ты настолько непосредственный, искренний и теплый, что тебя невозможно не любить, понимаешь? Все делом в том, что я боялся. Мне казалось, ты играешь со мной. Вернее, что ты наигрался. Мне стало страшно, что ты забыл обо мне, именно поэтому я накрутил себя и вылил на тебя поток своей желчи, даже не подумав о том, что тебе нужна моя помощь. Я повел себя до ужаса некрасиво и эгоистично, и я раскаиваюсь за это, правда. — Ты снова даешь мне надежду на взаимность, — усмехнулся Рю, заставив Бэнка вздрогнуть и напрячься, — ты всегда так делаешь — привязываешь меня к себе, заставляешь верить в наши отношения, а потом… Снова делаешь мне больно, окунаешь меня в мои же слабости и показываешь мне, какой я маленький и глупый. Я знаю, что это действительно так, но иногда мне хочется поддержки не только на одну ночь, понимаешь? — Рю, давай мы просто поговорим спокойно? — выдохнул Бэнк, стараясь действительно не срываться и не нервничать, от чего-то боясь тем самым разрушить это волшебное и хрупкое, что витало между ними совсем недавно, а теперь находилось под угрозой. — Мне показалось, что вчера все встало на свои места. Разве нет? Я знаю, что повел себя ужасно и в очередной раз за это извиняюсь, но… — Мне слишком сложно сейчас, — резко перебил его Рю, — я знаю, насколько сильно виноват перед тобой, понимаю, что облажался и мне от этого очень больно, но я правда хотел сделать этот день особенным для тебя, но просто…. Я не могу всегда быть сильным и справляться со всем этим. Я вообще не хотел ни с чем справляться, я просто мечтал играть за любимую команду и быть с тобой, но я не понимаю, куда мне двигаться дальше. И если раньше я мог терпеть твои издевки, твою закрытость и твою желчь, то сейчас… Я не уверен, что выдержу. Я просто не могу постоянно пробираться через твои колючки, потому что они меня ранят. Но при этом, я безумно не хочу тебя терять. Что нам делать в этом случае? Бэнк, перестань меня мучать, пожалуйста, я правда запутался и устал. В этом чужом «пожалуйста» было так много усталости, отчаяния и тоски, что Бэнк вновь почувствовал себя идиотом, который из-за своих принципов и желания построить недотрогу, снова делал больно человеку, что без остатка отдавал всего себя только ему, при этом не боясь показаться смешным, ребячливым или глупым. И Бэнк сдался. Просто потому, что действительно безумно хотел этого, потому что устал бегать, устал сомневаться и скрывать себя настоящего от Рю, который изначально открыл ему душу и подарил свое сердце, вот так глупо и наивно протягивая его Бэнку, который все это время раз за разом разбивал его по кусочкам и не потому, что не верил Рю и не испытывал к нему симпатии, а потому что боялся, что ему снова причинят боль. Но теперь бояться не хотелось. Наверное, впервые в жизни. Он смотрел в чужие, наполненные любовью и теплотой глаза, и действительно верил им. Тонул без остатка, не желая вновь анализировать и искать подвох в чужом поведении, в чужих признаниях и поступках. Бэнк хотел верить в Рю точно также, как сам Рю верил не только в Бэнка, но в них обоих, в то самое, что могло в скором будущем стать нерушим, сильным и общим «мы», если бы Бэнк только захотел. И сейчас, глядя в чужие глаза, он отчетливо понимал, что действительно этого хочет. — Иди сюда, — едва слышно произнес Бэнк, стараясь перебороть себя и прекратить вот так глупо смущаться этого человека, позволяя себе открыто залипать на чужие широкие плечи, подкаченную грудную клетку и кубики пресса, к которым безумно и до ужаса отчаянно хотелось прикоснуться. Целовать Рю первым было безусловно приятно. Это Бэнк понял еще вчера. Ловить удивление и восторг в чужих глазах от чего-то неимоверно нравилось, благодаря чему Бэнк понял, что готов хоть каждую минуту целовать этого придурка первым, лишь бы в его глазах вновь загорался привычный, счастливый и такой полюбившийся музыканту блеск. Чужие губы были настойчивыми, но мягкими и не требующими чего-то большего. Рю был настолько нежен и уютен, что Бэнк буквально плавился в руках, которые обнимали его поперек спины и, наверное, благодаря которым он еще позорно не упал к чужим ногам, вновь превращаясь в пресловутую лужицу перед парнем, которого когда-то он считал всего лишь самоуверенным выскочкой, пускай и бесспорно талантливым. — Ты мне мозги плавишь, — прошептал Рю, разрывая поцелуй скорее от нехватки воздуха, чем от желания действительно прекратить все это и, тем самым, вызывая у Бэнка мурашки по телу и очередной поток ядовитых шуточек, который он, конечно же, должен был сдержать, но привычно не смог. — А они у тебя были? — ехидно произнес Бэнк, распахнув глаза и тут же сталкиваясь с чужими темными омутами, смотрящими на него с привычной насмешкой, теплотой и игривостью, по которым Бэнк уже успел безумно соскучиться. — Даже несмотря на то, что ты пытаешься казаться скорпионом и все время желаешь ужалить меня посильнее, — начал Рю, ехидно глядя на стоящего в его объятиях и практически не дышавшего Бэнка, — в глубине души ты все равно мягкий пушистый котенок, пугливый, но очень искренний. Я вижу тебя насквозь, воробушек. И спасибо, что иногда ты показываешь себя милого со мной, мне это необходимо, правда. — Отпусти меня, мелкий! — скривился Бэнк, закатив глаза. — Хватит милостей для тебя на сегодня. Твоя таблетка подействовала, я немного пришел в себя и хочу есть. Пойдем к моей прекрасной пицце. — Ммм, кстати, — спокойно произнес Рю, хитрая улыбка которого не сулила ничего хорошего, — я совершенно забыл сказать, что у меня для тебя есть потрясающий и безумно вкусный десерт. — И где же он? — выгнул бровь Бэнк, при этом уже прекрасно зная, каков будет ответ. — Прямо перед тобой, — расплылся в улыбке волейболист, за что тут же был вознагражден недовольным фырканьем Бэнка и легкой затрещиной, которую парень ну просто не мог не отвесить этому идиоту, что вел себя совершенно по-детски, вызывая у Бэнка стойкое желание его убить и поцеловать одновременно. И в данную секунду Бэнк выбрал последнее, вновь с удовольствием отмечая, как расширяются от удивления чужие зрачки, а после тут же закрываются глаза, полностью растворяясь в этом поцелуе и отдавая себя всего без остатка… Отдавая себя Бэнку, что сейчас гладил сильную спину спортсмена, держась второй рукой за его шею, лаская чужой рот своим языком и при этом думая, что если когда-нибудь и Рю его бросит, как сделал когда-то Джейми, то он не будет рыдать ночами и ненавидеть жизнь за несправедливость. Он, наверное, вообще не будет рыдать и кого-то ругать просто потому, что только благодаря этому мальчишке он действительно почувствовал себя живым, наполненным и целым. Впервые за долгие годы. И теперь даже казалось, что все то тусклое, серое и безысходное существование, которое Бэнк когда-то величал своей жизнью, осталось где-то позади, заменяя себя чем-то красочным, ярким и до безумия теплым — тем, что нес в себе этот искренний и немного сумасшедший мальчишка, которого Бэнк теперь безумно хотел оставить себе. Желательно, навсегда.