Счастье это...?

– Почему ты хотел убить себя, Гарри? Он задавал этот вопрос каждую их встречу в этом дурацком, до тошноты светлом и милом кабинете и каждый раз получал один и тот же ответ: – Я устал. И почему такой ответ его не устраивал?

×××

Психиатрическое отделение Св. Мунго больше напоминало магловский детский сад и хоспис в одном флаконе, куда ты попадаешь, чтобы не вернуться. Здесь тебе нет дела до внешнего мира, а внешнему миру нет дела до тебя. Там, снаружи, тебя словно забывают. А может и нет, но тебе кажется именно так. Да и какая разница? Вспоминает там кто-то или нет? Быть или не быть? Какой смысл во всех этих вопросах, когда всё, что ты видишь – это как двадцатилетняя ведьма тыкает ложкой с картофельным пюре мимо рта, невидящим взглядом уставившись на вальер с хомяками? Или как мужик с усами рыдает навзрыд, прося вернуть ему его зелёный свитер, который мама подарила ему на девятилетие? Разве не детский сад? Гарри бы посмеялся года эдак два-три назад. Гарри бы не знал об этом месте, если бы не друзья. Гарри бы мёртв был, если бы не они. А теперь вот - сидит и глядит на пару с Сарой, девушкой, пытающейся попасть ложкой в рот, на семейку Вайерс. Хомяки казались ему забавными. Он даже дал им имена: самый старый – мистер Гордон, он часто сурово хмурил усики и грозно блестел глазками-бусинками, словно не одобрял распутное поведение нынешнего поколения грызунов; мисс Хлоя была самой хитрой и быстрой из всех, она постоянно что-то делала, перебирая своими маленькими лапками, не желая останавливаться и на минуту, чем заслуживала укоряющий взгляд мистера Гордона; Тэдд был самым спокойным и чем-то напоминал подростка, который постоянно "не в теме", но которому на это искренне плевать; Мэри походила на круглый, пухлый и весьма аппетитный пирожок с мясом (Гарри не знал, почему Мэри, но Мэри); Зак же был экстравагантным грызуном-энтузиастом, которой носил маленький галстучек и любил, когда в Общей комнате включали музыку. То, что Гарри называл Общей комнатой, представляло из себя помещение, где пациенты могли общаться друг с другом под присмотром медбратов, больше походящих своим видом на медведей с дубинками. Пусть дубинок у них не имелось, но Гарри и не проверял. На самом деле Поттер не хотел ни с кем общаться. Он приходил в эту комнатку ради Сары и хомяков, хотя не был уверен, что Сару зовут Сарой. Её налысо бритая голова блестела в свете ламп, что делало девушку похожей не то на ангела, не то на монстра из магловского ужастика. Ему казалось это милым, потому он просто сидел в соседнем от неё кресле и изредка бросал взгляды на синяки от катетера – Сара уж очень не любила кушать, и врачам приходилось кормить её насильно. Бедная, бедная Сара. Интересно, она знала о том, что он сидел рядом с ней? Он помнил, как при первой встрече протянул ей руку для знакомства и сказал своё имя, получив лишь ничего не выражающий взгляд в ответ. Больше он никому ничего не говорил. Да и не хотел. По правде говоря, для него было загадкой, почему он до сих пор живёт и относительно здравствует. Ему было наплевать на всё с высокой колокольни, он не знал, зачем открывал глаза по утрам, зачем пил таблетки, зачем впихивал в себя еду, вкус которой не чувствовал. День за днём он просто сидел и считал, как долго сможет продержаться с открытыми глазами, не моргая. Вопросы колдлопсихолога казались глупыми, бессмысленными и даже тупыми, так что он давно перестал его слушать. Если слушал вообще... Гарри так устал. Гарри хотел просто отдохнуть. Гарри хотел заснуть. Навсегда. Разве это плохо? Ему так одиноко тут, в этом ужасном, гниющем мире, где нет ничего, кроме грязи, жадности, обмана и похоти. Он устал от этой тьмы, прячущейся в каждой тени, в каждом углу и в каждой душе, которая встречалась ему на пути. Он не хотел видеть и чувствовать её, не хотел слышать эти гнусные речи о добре и зле, о справедливости и морали, об искренности и жестокости. Они все говорили, говорили, говорили и говорили, а в итоге что? В итоге это все просто пустые слова, вылетевшие из чьего-то поганого рта и застывшие в воздухе цементом. Всем плевать. Всем лишь бы сказать и забыть. Пожаловаться на жизнь и оставить все так, как есть, потому что духу не хватит на перемены, потому что перемены – это что-то новое, а все боятся нового, ведь оно новое. Со старым жить легче, да? Старое всегда понятно и просто, а к новому ещё надо привыкнуть, чтобы оно тоже стало старым. Гарри бы хотел покоя, но к нему вновь и вновь наведывались врачи, вновь и вновь улыбались дежурной улыбочкой и просили пройти туда-то и туда-то для того-то и для вот того-то. Они ведь не глупые, эти врачи – они начеку, как пауки, что в глубинах леса жертву знакомят с уготованной судьбой. Они понимают, что если человек захочет сдохнуть – будьте уверены, сдохнет. Его не смогут остановить отсутствие, например, острых предметов и пришитые к матрасу наволочки. Если сильно хочется, если уже ничего не страшно и вообще похуй, то вены можно и зубами перегрызть. Кроваво, не эстетично, трудновыполнимо, но не невозможно. Да, попахивает каннибализмом, однако то уже мелочи, как и сам процесс прокусывания кожи. М-да, перед похоронами над трупом придётся попотеть, выковыривая зубы из плоти или плоть из зубов – тут уж как пойдёт. Главное – не орать, иначе можешь не успеть умереть, и тебя снова спасут. И переведут в другую палату. Гарри знал, что пациентов достаточно много после войны, но в Общую комнату выходили лишь единицы. Были тут и особо буйные, которых и вовсе не выпускали. Загвоздка в том, что психическое состояние волшебников было тесно связано с магическим фоном. Некоторые были не в состоянии контролировать свою энергию, и её просто давили таблетками и зельями. Поэтому, собственно, они тут и ошивались. Доктор Миррел как-то сказал: – Здесь самое безопасное место для тех, кто опасен для общества или себя самого. Гарри опасен для себя самого, и это казалось ему забавным. Даже смешным, потому что раньше его жизни угрожали всякие красноглазые ублюдки и его прихвостни, а теперь он сам угрожает себе. Мило, не правда ли? Если никто не пытается тебя убить, почему бы не попробовать сделать это самому, да? Наверное, именно так доктор Миррел и думал о нем, о Гарри Поттере, Мальчике-который-выжил. В общем-то, мнение какого-то доктора Миррела не имело никакого значения, потому что он тоже просто говорил. Конечно, задавал, по его логике, очень важные вопросы, ответы на которые Гарри следовало найти, осознать и понять, но ему ведь тоже было, по сути, плевать. О, Поттер видел это отчётливо. Да этот доктор Миррел заебался в край, так что его психоанализ вызывал лишь раздражение. Гарри и так знал, что желание сдохнуть – не есть хорошо для нормального человека, но когда это он был нормальным? Когда война только закончилась, когда он только поступил в Академию Авроров... В общем, он пытался. Пока Гарри шёл к своей палате под номером двенадцать, он думал о том, что действительно пытался жить, но выходило отчаянно хреново. Он просто не мог радоваться, веселиться вместе со всеми, а вскоре не мог заставить себя даже улыбнуться. Он не понимал, какого черта он забыл в Академии, какого черта ему надо, а подбадривающие и сочувствующие слова друзей вызывали абсолютно ничего. Гарри просто перестал реагировать на внешние раздражители. А какой смысл на них реагировать? Сбил бы его тот магл на своей дряхлой, разваливающейся тачке, и сбил бы. Вот горе то! Герой помер! Сенсация! Инстинкты на нуле. Особенно – самосохранения. Когда страх исчезает, исчезает и всё остальное. Медленно, словно свеча, догорает твой внутренний мир, превращаясь в кладбище тлена, и всё – тебе плевать, кто ты и что ты. Плевать, как ты и с кем ты. Плевать, когда и зачем. Пуф! И тебя больше нет. Развеялась пеплом твоя трогательная, душещипательная история, над которой готовы рыдать все мамочки волшебного мира. Пуф! И хомячки с лысыми девчонками становятся твоими лучшими друзьями, с которыми очень занимательно пялиться в кашу. К слову, она здесь выглядит так, словно её вытащили из пасти мёртвого единорога, начавшего разлагаться. Хотя, быть может, ему так лишь кажется. Ему бы сейчас целовать несостоявшуюся жену в макушку и читать нерожденному сыну, или дочке, сказку на ночь. Ему бы сейчас с друзьями (бывшими?) песни орать во всю глотку, будучи под градусом. Ему бы там что-то делать, да разве это всё ему нужно? А он сам не знал. И ему не было от этого грустно. Ему было никак. Доктор Миррел говорил, что в этом и состоит суть вопроса, на который ему нужно найти ответ. Хотел ли Гарри его найти? Честно, он не знал. Он хотел покоя. Вот он сейчас лёг в постель, накрывшись толстым одеялом, таким, на котором не повесишься, и думал над тем, как темнота окутывает помещение. Поттер где-то слышал, что тьма – лишь отсутствие света. Тогда в его жизни слишком долго не было света, чтобы он к нему привык. Послевоенный мир – свет по сравнению с военным, а он в нем – лишнее, грязное, некрасивое пятно, которое щурится пытаясь что-то разглядеть, да не выходит. Он как крот при свете дня. Но и во тьме он слепец. Ночь обостряет зрение хищников, однако он проморгал себя где-то в норе, потому шанса на выживание больше нет. Гарри пролетел по всем фронтам, щедро разбрасываясь кусками себя, так что на него уже не осталось. На него не хватило его. Какая ирония. Полоска света под дверью напоминала о детстве, а Поттеру не хотелось ворошить прошлое в сотый раз, хотя чем он занимался весь этот день? Правильно, медитацией. Ладно, он не был фанатом рефлексии, к тому же, думалось ему слишком тяжело, чтобы связывать мысли между собой. Иногда это выходило легко, а иногда – мысли разбредались со скоростью улитки, оставляя хлам в виде вспышек воспоминаний. В сущности, если он думал о чем-то, то ему казалось, что он думает нормально, однако в реальной жизни проходили часы, а то и дни. Но ему же можно не беспокоиться о времени. К чему это он? Ах, да... Ворошить прошлое Гарри не любил. Толку то от этого? Крутишь, крутишь эту ахинею в голове, чтобы что? Чтобы понять что-то? Доказать что-то? Прошлое прошло. Всё! Конец! Оно там застряло. И ты никогда не будешь тем, кем был там, потому смысла опять же ноль. Но иногда, лёжа вот так в постели, ему слышались крики за дверью, слышался топот сотен ног и яркие вспышки заклинаний, среди которых часто мелькал отблеск зелёного луча. Иногда ему казалось, что он в своей кровати в башне Гриффиндора, и шипящий шёпот в голове заставляет его голову взорваться и распасться на миллионы осколков. Иногда он считал, что действительно проиграл в этой войне. Сам себе. Полоска света вдруг исчезла, отдаваясь во власть темноте. А темнота, знаете ли, обычно идёт рука об руку с тишиной. Гарри как-то пришёл к выводу, что только тишина слышит одинокие речи, только тишина стирает горькие слёзы и только тишина умеет молчать по-настоящему. За это он её любил. Или не любил... Он точно не мог сказать. Теперь он мало что мог сказать точно, и его это вполне устраивало. Но тишина длилась недолго. Там, за дверью, Гарри видел через это маленькое отверстие, вспыхнул, кажется, сиреневый свет. Или зелёный. Или жёлтый. Быть может, все сразу. А потом пространство прорезал громкий, похожий на треск, звук, а за ним красивый, полный радости голос вспорол Гарри глотку, заставив на миг задохнуться: – Привет, ребята! Уверен, вы по мне скучали! – на секунду стало тихо, как в склепе. – Сегодня в расписании дискотека, так что поднимайте свои ленивые задницы и тащите их сюда! Под такую музыку вы ещё не отрывались, уверяю вас! Этот голос Гарри не мог не узнать. Поттер осторожно приоткрыл дверь, словно маньяк, и вышел в коридор. Он действительно сиял разными огнями. И тишина... но потом двери одна за другой начали открываться, и самые смелые рванули в Общую. Гарри тоже двинулся в том направлении, медленно перебирая ногами. Ему казалось, что он бежит, а коридор становится всё длиннее и дленнее, но он знал, что ему просто нелегко переставлять ноги. Он привык сидеть, а тут – практически марафон, учитывая целый день, за который он идёт туда уже в третий раз. Зачем идёт? У него проблемы со сном. Это лучше, чем ничего. Наверное. – Рад вас видеть! – услышал он полное энтузиазма приветствие. – Секундочку. Гарри вошёл в Общую как раз тогда, когда заиграла странная, дикая мелодия. Им редко включали музыку, там была отдельная будка со всякими трудным для понимания устройствами, но сегодня там оказался явно не медбрат. У кого-то началась истерика из-за громких звуков. У кого-то – паника, а кто-то вовсе потерял сознание. Однако были и те, кто принялся вилять бёдрами. Ну, им так казалось. Больше было похоже на бег очумевшей на старости лет бабульки, которая пыталась нагнать снитч. – Я знал, что вы оцените! – Снова прозвучало в пространстве. Конечно, оценят. Куда им всем? И Гарри в том числе. Он знал обладателя этого голоса. Знал, что таблетки и зелья на него не действуют из-за сильного и продолжительного воздействия тёмной магии. Знал, как врачи с ним намучились, потому что, как сейчас, его магия заблокировала входы и обезвредила охрану и дежурных, потому что ему так захотелось. Он её не контролировал, но она выполняла некоторые его желания без его ведома. О, да. Он знал. Драко Малфой был его главным развлечением здесь. Хотя развлечение – слишком громко сказано, пожалуй. Скорее он был самым занимательным объектом наблюдения. Гарри, может быть, и удивился бы его нахождением в этих стенах, но удивляться он разучился, а даже если бы и мог, то едва ли стало бы сюрпризом что-то такое. Им всем шандарахнуло по башке войной. И это факт. Драко вылетел из этой маленькой каморки и сразу слился с музыкой, а Гарри успел заметить синяки на тонких запястьях. Очевидно, его снова привязывали к кровати. Как долго он выпутывался на этот раз? Пару часов или дней? Интересно, сколько времени на этот раз уйдёт у дежурных на то, чтобы прорваться внутрь? Тем временем Малфой лучился восторгом. Он подходил к пациентам, спрашивал, устраивает ли их музыка, как им вечер и что нужно исправить. При этом ему удавалось как-то двигаться в такт музыки, что казалось Гарри нереальным. Драко казался Гарри нереальным. Он как сюрреалистичная картина в этом затхлом замке тлена и разложения. Он как глоток свежего воздуха, которого так не хватало, которого ты жаждешь так отчаянно, что готов умереть, чтобы просто вдохнуть его, хотя бы раз, хотя бы немного, совсем чуть-чуть... Гарри знал, что замер соляным столбом в отдаленнии. Как обычно. Он знал, что выглядит так со стороны, но внутри появилось что-то, что хотелось бы задержать чуть подольше, но времени никогда не хватает на то, чтобы оно укоренилось, пустило ростки, зацвело. Там слишком холодно и пусто, чтобы что-то могло там расти, чтобы отогнать эти вспышки войны и просто дышать. Иногда это трудно – дышать. Драко всегда оставлял его на десерт, словно любимый кусочек лакомства, на который редко хватало времени. Драко мог бы быть сейчас дома, в Малфой-мэноре, но он тут. Драко мог бы заниматься семейным бизнесом, но он тут. Драко мог бы жениться и счастливо жить в браке, но он тут. Как и Гарри. Он тут, потому что опасен для общества и для себя. Он тут, потому что там, снаружи, его прозвали психом. Как и Гарри. Малфой шёл к нему, плавно покачивая бёдрами в такт музыки, а Гарри завороженно смотрел в его искрящиеся глаза. Платиновые волосы Драко растрепались, придавая его улыбке хищный оттенок. Он походил на дикого зверя, увидевшего добычу, в которую так хотелось вонзить клыки. В нем было так много энергии, как в семилетнем гиперактивном ребёнке. Гарри это забавляло. Гарри это нравилось. Гарри знал, что сидеть на месте Драко сейчас не сможет. Драко сейчас получал кайф от каждого своего решения и действия. Драко сейчас чувствовал себя уверенным и сильным. Драко сейчас сиял изнутри, и Гарри это видел. Он был таким счастливым. Настолько заразительно счастливым, что уголки губ Гарри едва не приподнялись в улыбке. Но не приподнялись. Однако мысленно он улыбался. Физически не мог. Не было сил. Не было чего-то, что заставило бы мышцы лица возродиться, воскрешая мёртвую мимику. Но на миг стало светлее. Поттеру стало интересно, какие безумные мысли и идеи заставляли Малфоя так сильно желать жить, заставляли его серые глаза сиять вот так, как сейчас, с детским энтузиазмом и готовностью свернуть горы. И Гарри задался вопросом: почему счастье Драко называют болезнью? Разве счастье может быть болезнью? Глядя на него сейчас, Поттер мог сказать точно лишь то, что счастья не существует. Счастье – это настроение. Драко подошёл к нему вплотную, скользя руками по плечам. Он извивался, как уж, не замирая ни на секунду, а Гарри просто стоял и смотрел. Блеск серых глаз заставлял дыхание сбиваться, а сердце аритмично биться о грудную клетку. Он был лучиком света, в котором хотелось греться, в котором хотелось спрятаться от всего мира. Поттеру бы обнять его в ответ. Поттеру бы сделать хоть что-то, но мышцы будто налились свинцом, и он мог лишь любоваться и поражаться этой ярой жажде жизни и действия. Гарри не понимал этого, но упивался безумным взглядом напротив. Драко коснулся кончиком носа его подбородка, затем плавно провел им вдоль щеки, замерев на секунду. Гарри почувствовал лёгкий, воздушный, дарующий ощущение дикой свободы поцелуй. Столь мимолетный, что казался эфемерным, призрачным, плодом воображения. Чёлка Драко спала на его лицо, закрывая правую половину. Платиновый локон был длинным, практически до середины шеи, и Гарри подумалось, что ему так идёт. Зрачок топил собой серую радужку, напоминающую грозовую тучу. Гарри любил грозу, и ему нравилось нечто безумное в глазах Драко. Его безумие делало его свободным, другим, далёким и близким одновременно. Его безумие не напоминало безумие красноглазого монстра. Его безумие напоминало его, Драко. Кажется, Гарри никогда не был свободным. А Малфой позволял ощутить её отзвук, её затухающие колебания, пускающие ток по венам, заставляющие вспомнить на миг о живом пока что ещё теле. Драко приблизился ещё ближе, словно хотел вдавить Гарри в стену, проломить собой его грудную клетку и выпустить внутренности наружу. Горячее дыхание обожгло кожу у основания шеи. Настолько горячее, что, казалось, будет ожог. Гарри больше не видел его глаз. Его маниакально блестящих и тем самым таких прекрасных глаз. Гарри будто стал зависим от них, будто подсел на новый, извращенный вид наркотика в лице Драко Малфоя. Но это не единственное его лицо. – Давай трахнемся, Потти, – шёпот на ухо на грани фальцета. Гарри бы вздрогнул от этого звука, но Гарри не шелохнулся. Ему бы впиться в эту тонкую, бледную шею, оставляя следы, помечая собой, но он просто смотрел, как перекатывается кадык, как напрягаются мышцы от лёгких движений, как волосы касаются этой кожи. Драко улыбнулся ему так ярко, искренне... вызывающе, что сердце Гарри пропустило удар. Малфой снова смотрел на него, а Поттер снова тонул в его живых глазах. Драко взлохматил его тёмные волосы и опять прильнул для поцелуя, но... Но не успел. И так всегда. Кто-то из дежурных, пока Драко не видел, подкрался сзади и вырубил его электрошокером. Если не магией, то магловскими штучками. Как оригинально. Музыка выключилась. Включили свет. И снова палата с полоской света под дверью.

×××

– А Малфой вылечится? – задал вопрос Гарри, разглядывая колдофото пушистого котёнка на стене, чем несказанно удивил доктора Миррела, однако тот, естественно, не подал виду. Гарри обычно не задавал вопросов. А доктору Миррелу нельзя было отвечать, но он ответил: – Маниакально-депрессивный психоз не лечится. – Ясно.

×××

Как-то Гарри спросил у Гермионы, навещавшей его раз в месяц, что из себя представляет маниакально-депрессивный психоз, и она ответила так, будто говорила с умственно отсталым, что мозг человека с этим расстройством неправильно дозирует гормоны счастья и несчастья. Что-то переключило в голове рубильник, и мозг может месячную дозу адреналина выдать за неделю. Естественно, на жопе смирно так не посидишь. Гермиона сказала, что человек в маниакальной стадии очень энергичен, потому что в его теле действительно много сил в этот период, так что он даже не знает, что с ней делать, куда выплескивать. Сказала, что на фоне мании бывают галлюцинации и много бредовых идей, которые кажутся их обладателю гениальными. Подруга нахмурилась и добавила, что для волшебника не только энергия в теле становиться чрезмерной, но и магия выходит за рамки, что вкупе со всем остальным может привести к катастрофе местного масштаба. Обычно мания не длится долго. Это Гарри знал и сам. Может пару часов, а может несколько дней, но редко больше недели. Слишком много энергии затрачивается организмом, чтобы он мог скакать вот так месяц, к примеру. Поэтому потом, когда она проходит, наступает период депрессии. Или промежуточный, то есть нормальный. Во время депрессии Драко не выходил из палаты. Он мог просто лежать неделями, глядя пустыми глазами в стену. Гарри как-то проходил мимо его палаты и видел, как он лежал, будто труп. Гермиона говорила, что в таком состоянии у человека вообще нет сил ни на что. Буквально нет сил, чтобы сесть на постели. Гарри было знакомо это чувство. К Малфою иногда приходила мать. Гарри видел её пару раз. Она приходила, сидела рядом с ним, что-то рассказывала его застывшему телу, а Драко никак не реагировал на её слова. Наверное, ей было тяжело. Но а кому сейчас легко? Никому. Гермиона жалела его, Гарри. В её глазах было много сочувствия, которое никому из них не было нужно. Гермиона напоминала ему о войне, и он старался на неё не смотреть. Карие глаза Гермионы таили в себе боль, отчаяние и страх. Особенно страх. А Гарри не хотел вновь бояться. Лучше ничего не чувствовать, чем шарахаться от каждого звука, как... Они не понимали, что он просто хотел забыть это всё. Оставить прошлое в прошлом. Они все вытаскивали это из него, а он сопротивлялся, как мог. Он устал играть по их правилам. Он просто устал. Разве это преступление? Почему все твердили о том, что плохо говорить и думать о смерти? Мы все обречены на смерть, так почему он должен был молчать о ней? Каждый однажды придёт к ней, и ничего с этим сделать нельзя. Почему он не мог с ней подружиться? Драко говорил о смерти, когда мог говорить и выходил в Общую комнату. Драко говорил о вещах, о которых принято молчать, а Гарри слушал и изредка отвечал. Гарри нравился голос Драко. Он всегда говорил тихо, словно не мог вдохнуть достаточно глубоко, чтобы говорить нормально, и это завороживало. Саре не нравился Малфой, а мисс Хлоя была от него в восторге. Гарри разделял позицию Хлои. Поттеру нравилось звучание их голосов, когда они вели диалог. Если это можно назвать диалогом. Он считал, что можно. В такие моменты Гарри было спокойно, как он и хотел. В такие моменты в мире не было ни света, ни тьмы, ни войны, ни воспоминаний. Просто были Гарри и Драко. И вальер с хомяками. Так было редко, но в эти мгновения Гарри забывал о полоске света под дверью, о карих глазах Гермионы. Он забывал о том, как сильно устал жить, моргать, дышать и слушать биение сердца. Драко был кем-то иным в этом океане иллюзий. Он был маяком и Большим Взрывом. Он был всем и ничем. И Гарри видел его.

×××

– Чего ты хочешь, Гарри? Доктор Миррел смотрел на него из-под стекол очков, и Поттер подумал, что он чем-то схож с Дамблдором. Часы на стене тихо тикали, отчего повисшая тишина выделялась сильнее обычного. Гарри вздохнул. – Я не знаю, – вышло безлико, безэмоционально, пусто. – Ничего.

×××

В Общей комнате было тихо. Сара не вышла из палаты. Наверное, её снова насильно кормили. Разве это не жестоко? Зачем заставлять кого-то делать то, чего он не хочет? Гарри и Драко сидели на диване плечом к плечу перед вальером с хомяками. Позади Брэд выл на одной ноте, моля выпустить его на волю, но охрана была неумолима. – Снова впадешь в депрессию? – мелахнолично поинтересовался Гарри. Малфой кинул на него странный взгляд из-под чёлки. – Это моё хобби, Поттер, – фыркнул он, – если ты не заметил. И снова тишина, данная на век. На улице дождь, а, может быть, снег. Мистер Гордон хмуро повёл усиками и направился в сторону кормушки. Быть может, Гарри выпишут отсюда через месяц, а, быть может, не выпишут никогда. Да ему и неважно это было. Гарри осторожно протянул ладонь и накрыл своей рукой руку Драко. Гарри не знал, чего хотел от жизни. Он даже не знал, хотел ли он жить. Но сейчас он вдруг подумал, что счастье Драко заставляет его чувствовать жизнь. Это неправильное, безумное счастье, которое все называют болезнью. Разве счастье может быть болезнью? Драко всегда был таким. Странным. Гарри не уверен, но ему хочется каплю этого лучистого счастья себе. Эгоистично, но все от природы эгоисты. Даже молчание Малфоя было уютным. Гарри не знал, что их ждёт. Возможно, он таки перегрызет себе вены однажды после ужина. Возможно, удушит себя подушкой одной тёмной, ужасающе тихой и чёрной ночью. Возможно, доктор Миррел отдаст его на растерзание Гермионы. А пока что ему спокойно. Пока Драко Малфой рядом, а его ладонь в руке Гарри – ему спокойно. Пока их тихие вдохи и выдохи ещё можно услышать – ему спокойно. Пока он тут с ним – ему спокойно. Гарри не должен был быть тут, но он здесь. Гарри должен был умереть, но он жив. Гарри не знал ничего, но знал больше, чем нужно. Гарри хотел свободы. А свобода для него – это Драко. Гарри хотел счастья. А счастье для него – Драко. Он сам не мог почувствовать это. Но он чувствовал чувствами Драко, у которого их было слишком много для него одного. И радости, и боли. Слишком много для одного человека. Так что же такое счастье? Гарри не знал. Зато знал Драко. Гарри уже ничего не знал, и ему это нравилось...