Ледяной / Ice cold

Одно из лучших ощущений в мире — по крайней мере для Бакуго — проскользнуть внутрь мягкой растянутой попки своего парня. Заставляя себя брать ее медленно, потому что именно так предпочитает Тодороки. Аккуратно и легко, неспешно и долго. Ему нравится, когда его используют и балуют одновременно, потребность в разрядке медленно ползет по позвоночнику, и когда он кончает, весь мир словно раскалывается на осколки. Бакуго любит отдавать ему все это: владеть им неспешно, но сильно, шлепая бедрами о бедра Тодороки, ртами на расстоянии нескольких сантиметров разделять вдох на двоих. Поцелуи также очень важны, потому что в любую секунду они могут перейти от нежных к укусам. Когда Тодороки под ним, всегда остается чувство опасности — в любой миг он может передумать, сбросить его и взобраться сверху, и скользить, и скользить, кажется, не один час, медленно двигаясь, если есть настроение. Он никогда не знал, когда такой импульс захватит их врасплох. Но сейчас Бакуго вздыхает с облегчением. Давление вокруг члена великолепно, руки Тодороки крепко сжимаются на его бицепсе, цепляются за него, и губы так нежны с ним. И так же быстро все меняется, когда температура вокруг причиндалов Бакуго стремительно падает — пока не холодно, но определенно неудобно и внезапно. Обычно они заранее оговаривают игры с температурой… — Шото? — Он пытается говорить, но Тодороки целует его глубже, ноги обнимают крепче, притягивая вплотную. Бакуго чувствует, как яйца напряглись, и тело начинает дрожать. — Шото! — Хм? — лениво спрашивает он, отпуская губу и, покачиваясь на члене Бакуго, трахает себя им, словно он просто игрушка. Его лицо мягкое, но в глазах дьявольский огонь, который Бакуго уже знаком. — Ты сердишься на меня? — в смятении спрашивает он. В голове проносится миллион возможных причин: забытые годовщины, невыполненные обещания, грязная шутка над Деку, да что угодно, но тщетно. Он не сделал ничего плохого. Тодороки моргает, глядя на него, и ногами заставляет его качнуться внутрь. — Нет, — отвечает тихо. — Почему ты спрашиваешь? От его тона волосы на шее Бакуго встают дыбом, но это может быть и из-за холода. — Ты… похолодел. Тодороки снова моргает, медленно, как их кот, и спрашивает: — О, правда? В горле Бакуго пересыхает, и он немного отодвигается, чтобы толкнуться сильнее, надеясь, что из-за трения выделится хоть немного тепла. Ни фига. Он точно знает, сейчас не время и не место для этого разговора. Но то, что Тодороки позволил целовать себя у столешницы на кухне, затем потянуть в кровать, все время целуя и раздевая лихорадочными руками, и только сейчас решил поднять обидки, делает его мелочным и по-детски глупым. — Почему ты злишься? — Бакуго подхватывает Тодороки под правое бедро и поднимает выше, чтобы погрузиться глубже. — Я не злюсь, — прилетает в ответ, когда руки Тодороки покидают его плечи, и он пальцами зарывается в волосы, слегка оттягивая их. Именно так, как любит Бакуго, и он не может сдержать удовлетворенный стон. Все кричит об идеальном сексе — за исключением того, что Тодороки все еще слишком холоден под ним. За неимением лучшего слова можно сказать, что похоже на трах ледогенератора. Чего он никогда не делал. Причем до того, как они начали встречаться, он никогда не охлаждал свой член ради эксперимента. Бакуго наклоняется и касается носом шеи Тодороки, находит место за ухом, которое всегда заставляет его вздрогнуть, когда зубы сжимаются там. Теперь он двигается быстрее только чтобы скрыть дрожь. Жестокий подход определенно работает, но он не может игнорировать то, что Тодороки на него зол. Тем не менее он не спрашивает опять. Знает, бесполезно — Тодороки любит уйти в себя и молчать, и чем сильнее он давит, тем плотнее сжимаются его губы. Поэтому Бакуго притворяется, что ему все равно, лижет и кусает чувствительную кожу на горле Тодороки, царапая зубами кадык, пока грубо трахает. Тодороки стонет, когда его рот заменяют пальцы, теплая ладонь несильно обхватывает горло. — Зачем мне злиться? — Тодороки тяжело дышит и испепеляет его взглядом. Бакуго наклоняется, чтобы поцеловать его в подбородок. — Ну, здесь, кажется, холодно, — говорит он, стремясь синхронизировать слова с толчками. Тодороки кусает губы, чтобы подавить стоны, глядя на Бакуго из-под полуприкрытых век. — Забавно, что ты так говоришь. Я думал, это ожидаемо. Бакуго останавливается и отстраняется, опираясь ладонями на подушку под головой Тодороки. — О чем ты, черт возьми? Тодороки отворачивает голову в сторону, вероятно, чтобы скрыть зло нахмуренные брови. Бакуго целует его лицо, осыпая щеку нежными клевками, и продолжает мягко покачиваться в нем, стремясь удержать правильный угол толчков. Тодороки вздыхает и отодвигается, пальцы впиваются в плечи. — Шото, — выдыхает Бакуго. Он начинает терять терпение, потому что холод становится мучительным, но он не может закончить все так. — Я же просто ледяная сука, — шипит Тодороки, поворачиваясь к нему. — Вот и получаешь от меня соответственно. У Бакуго екает в животе. — Что? Тодороки закатывает глаза, продолжая: — Ты сам сказал это. Киришиме. Мозг Бакуго переключается в сверхмощный режим, но он не помнит, чтобы выдавал подобное. Он бы никогда… вообще… — Шото… — Даже не пытайся отрицать, я слышал, — шипит Тодороки, притягивая его ближе, и внезапно Бакуго становится искренне страшно за свой член. — Как я замораживал вещи, когда не должен был, заливал водой ковры и испортил твой обед… Бакуго затыкает его кусающим поцелуем — не самый любимый способ, но нужно, чтобы Тодороки замолчал. Тем временем он пытается и не может не думать о злополучной коробке с бенто, которой Тодороки пытался его удивить. Живот скрутило — его парень почти что обеспечил ему пищевое отравление. — Эй, посмотри на меня, Шото. — Когда разные по цвету глаза наконец встречаются с его, Бакуго пытается сдержать смех. — Этот разговор был не о тебе, — медленно говорит он, — о холодильнике, который стоит у нас в агентстве. У Тодороки отвисает челюсть и округляются глаза. — Оу? — Дерьмоволосый пообещал позвонить в техобслуживание до того, как я выброшу этот проклятый холодильник в окно. Понимание загорается в глазах Тодороки, и он быстро их отводит. — Ох. — Почему, черт возьми, ты решил, что я говорил о тебе?! — Теперь он смеется, наклоняясь ниже, чтобы потереться их носами. Почти сразу тело Тодороки нагревается, и разница температур почти обжигает. Пальцы ног Бакуго сжимаются в восторге, и он погружается глубже в Тодороки, крепко обнимая его, как коала. — Я испортил твой обед, когда попробовал приготовить бенто, — бормочет Тодороки, и Бакуго только смеется сильнее. — И я… все замораживаю. Бакуго отстраняется, и хотя Тодороки отвлекается на бормотание, он поворачивает его на живот и поднимает задницу, чтобы снова погрузиться внутрь, быстро и сильно вколачиваясь в него. — Я никогда не назову тебя сукой, придурок, — говорит Бакуго. — Ты невероятный. — Он продолжает и трахает Тодороки так, как предпочитает он: жестко и быстро, будто использует его наспех, бесшабашно, как насадку. И Тодороки любит это, скулит и хныкает, отчаянно выгибая спину. Бакуго нравится заставлять Тодороки кончать первым, прежде чем сделать то же самое, позволяя опустошить его досуха. Когда он плюхается рядом, Тодороки наполовину заползает сверху, а потом нежно целует его лицо и лоб. — В следующий раз, — ворчит Бакуго, — давай поговорим перед сексом, хорошо? Ты чуть не отморозил мне член. Тодороки хмыкает и снова целует его. Это не «да», но лучшее, на что Бакуго может рассчитывать.