Наши шрамы

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. 1-е Коринфянам 13:4-8

— Можно взглянуть на шрамы? — спрашивает одним вечером Сергей с осторожностью. Проверяет, как кот, морду из-за угла высунув — можно на эту территорию или полетит тапок, если зайду?.. Олег теперь всегда спит в футболке, а без неё Сергей видел его… когда? В Венеции? Сложно сказать, да и вспоминать желания нет. События тех дней смешались в одно кровавое пятно, смазанное тяжёлой подошвой полицейского сапога. Они больше не говорят об этом — наговорились вдоволь, когда обсуждали, как жить дальше. А после закрыли прошлое за армированной дверью с тяжелым засовом. Иногда, правда, приходится её приоткрывать, чтобы обговорить то, о чем забыли или не подумали, но это уже не так страшно. Они пообещали быть честными друг с другом — во всём. Не кривить лицо в улыбке, выдавливая: «Всё хорошо!», не пытаться казаться сильнее, чем есть, и не молчать, когда из горла рвётся хриплый крик. Мы испили эту чашу страданий до дна — если жизнь наполнит её ещё раз, то поделим содержимое на двоих. — Какие из? — будто не зная ответа, спрашивает Олег и ныряет под одеяло. Постель у них общая — договорились привыкать. Первая ночь была самая тяжёлая, оба почти не спали, а теперь ничего, успели пообвыкнуть. Кошмары тоже делили на двоих и пока вроде справлялись. Серёжа даже испытывал какое-то мазохистское удовольствие, когда ему снились плохие сны: без причины они обнимались ещё не так часто, а тут Олег сам стискивал его своими сильными руками. Был соблазн даже притвориться, но Сергей быстро эту мысль отмёл. Доверие нынче сильно выросло в цене. В конце концов, Серёжа рискнул и напрямую выразил, что хочет чуть больше тактильности, не выходя, впрочем, за установленные рамки. Удивительно, но это… сработало? Оказалось, быть честным приятно. Быть услышанным — приятно, и слушать тоже — приятно. Не тянуть одеяло каждый на себя, а просто сказать: «Мне холодно». И договориться купить ещё одно. — От пуль. Неприятный момент честности: если начать говорить правду, то придётся называть вещи своими именами. Олег морщится: — Зачем? — Меня пугают закрытые двери. Рано или поздно всё равно увижу… полагаю?.. — Правильно полагаешь. — Тогда зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? — Потому что у нас обоих сегодня нормальное настроение, которое портить не хочется. А оно испортится. Особенно у тебя. — Особенно у меня? То есть тебе нормально будет? — Я себя каждый день в зеркало вижу, если что. Да и выяснили мы уже, что это… э-э… не совсем ты был. И мне кажется, что теперь ты винишь себя во всем гораздо больше, чем я тебя, хотя вроде как это мне пришлось из мёртвых воскреснуть. Теперь очередь Сергея морщиться. — Я мог сопротивляться, но не хватило сил, поэтому да, конечно, я виню се… — Мы говорили об этом. Пришли к выводу, что сделанного не воротишь и прыгать в омут вины, стыда и самоненависти — последнее дело, — широкая мозолистая ладонь накрывает Серёжину, узкую и мягкую: — Ты же помнишь? Сергей поднимает взгляд от сплетённых рук на Олега и щурится так, словно на полуденное солнце без очков смотрит. Иногда его накрывает волной нереальности происходящего. Иногда очень страшно проснуться и оказаться или в тюрьме, или в подвале, или в психушке. Но вот он здесь и тёплая рука сжимает его руку, и ночник горит за спиной у Олега, подсвечивая до боли родной силуэт. — Конечно, помню, — раздражённо отвечает Сергей после краткой паузы. Усмехается невесело: — Это я тебя должен успокаивать, а не ты меня. — Тебе всегда нужно было больше внимания, — с лукавой полуулыбкой говорит Олег, снова успокаивающе сжимая руку Серёжи. — Думаю, ты просто всегда был сильнее меня. Ты не боишься показаться слабым, потому что тебе не нужно подкрепление своей уверенности в собственной силе, и благодаря этому можешь полагаться на другого. Ты полагался на меня, а я подвёл тебя, — Сергей с шумом втягивает воздух и на выдохе добавляет: — Больше я этой ошибки не допущу. В глазах Олега — чёрная вечность. Она успокаивает и баюкает, призывая не бояться ночи. Ты справишься, говорят его глаза. Мы справимся. Я верю тебе и, как ни странно, верю себе. Олег как-то обреченно вздыхает, хватается за футболку на сильной спине и тянет вверх, оставшись в одних боксерах. — Умеешь ты уговаривать. Отчего-то кажется, что хриплый тихий голос на грани шепота звучит обвинительно. Наваждение осыпается стеклянной крошкой, когда Серёжа заглядывает Олегу в лицо. На нём тень тревоги, не более. Сергей ожидал чего-то кошмарного, страшного, но шрамы выглядят, как… шрамы. Давно затянувшиеся следы от пуль, даже в глаза бросаются не так сильно, как представлял себе Серёжа. Реальность оказалась не так страшна. Страшны падающие от неё тени. Бам! Бам! Бам! Бам! Бам! Сергей сжимает зубы. Смотри, что ты сделал. Смотри, смотри, смотри, пока глаза не высохнут. Олег — твоё солнце, так сделай милость, подожди, пока оно тебя не сожжёт. Сделай милость, возьми пистолет и выстрели себе в голову. Тебе хватит и одной пули. — Серёж?.. — Можно тебя обнять? Олег кивает и в тот же момент Сергей налетает на него, обвивая всеми конечностями сразу. Ты — моё солнце. И ты никогда, никогда меня не сожжёшь, твоё дело — рисовать веснушки на моих плечах. Олег сжимает его в объятиях крепко, зарывается рукой в короткие волосы на затылке, жарко дышит куда-то в шею. Сергею хочется плакать, но все слёзы он оставил в том злосчастном подвале. Они сидят на постели, пуская друг в друга корни — новые, молодые, сильные, — взамен сгнивших и отравленных. — Замёрз? — шепчет Олег. — Нет. А что? — почему-то тоже шёпотом отвечает Сергей. — Ты дрожишь. — Сердце рёбра бурит. Не отпускай меня только. Никогда меня не отпускай. — Не отпущу, — обещает Олег. Пауза. — А помнишь, мы так же сидели после… — вдруг улыбается Серёжа, всё так же утыкаясь в плечо. —…после первого секса. Ты так же дрожал, а я… — подхватывает Олег. —…а ты все спрашивал, точно ли у меня ничего не порвалось. — Не знаю даже, сколько мы так сидели. — Целую вечность, полагаю. — Целую вечность, — эхом повторяет Олег. И такая нежность вдруг накатывает огромной волной, что выше небоскребов, выше птиц, выше солнца. Сергей захлебывается, но не тонет, а растворяется в ней. Легко целует крепкую шею, ждёт, проверяет реакцию — можно?.. Горячее дыхание Олега на коже и мурашки, прокатившиеся по его спине, становятся положительным ответом. Серёжа находит губами шрамы и стирает их жестокое, страшное значение поцелуями мягкими, как пёрышки. Рука скользит по родному лицу, почти не касаясь, и Сергей чувствует, как Олег с шумным собачьим выдохом плотно прижимается колючей щекой к его ладони. — Может, сделаем тебе татуировку на шрамах? — внезапно для самого себя выдвигает идею Разумовский. — Зачем? У меня уже есть татуировка, пока мне больше нечего сказать миру. — Сказать миру?.. — Да услышал где-то, что татуировка — это то, что мы хотим сказать миру, а шрамы — это то… —…что мир хочет сказать нам, — мрачно догадывается Серёжа. Горькая усмешка расчерчивает его красивое лицо: — И что же тебе хочет сказать мир этими шрамами? «Не связывайся со психами»? — Предпочитаю думать, что мир говорит мне: «Умей прощать». Где-то в груди обрывается тонкая нить, сердце болит почти физически. И тревога, и стыд, и вина опять рвутся наружу, но Разумовский задвигает их подальше. Для них нет ни времени, ни места. — Получается? — севшим голосом спрашивает Сергей, отчего-то затаив дыхание. А вдруг не получается?.. Вдруг никогда не простит?.. — Ерунды не говори. Я же здесь, — Олег целует его раскрытую ладонь. «Я же здесь», — эхом в голове разносится. Ты здесь — и весь мир меняется. Ты здесь — и весь мир становится мне домом. Ты здесь — и весь мир сужается до тебя в моих объятиях. Они всё так же сидят на постели, почти голые, не в силах друг от друга отлепиться. Вокруг вьются шепчущие вихри воспоминаний, все вперемешку, сплошной кинолентой без монтажа. Смех и слёзы, сперма и кровь, обрывки улыбок и отголоски выстрелов… Воспоминания были стеной. Они разобрали её по кирпичику и решили построить мост. — Веснушки опять повылезали, смотрю, — в тихом голосе Олега столько тепла, что хватит не только на Солнце, но и ещё на несколько звёзд. Горячие пальцы гладят Серёжу по щекам, и внутри как будто фонарь зажигается от этих прикосновений. На душе спокойно. Умиротворённо. Тихо. Сергей прикрывает глаза, плывёт по этим тёплым, баюкающим волнам, как вдруг его губ касаются другие — родные, сухие и мягкие. Негромкий стон вибрирует в горле, руки Серёжи скользят по спине Олега, вычерчивая контуры волчьей татуировки. Запутавшись друг в друге, они валятся на постель, не размыкая ни губ, ни объятий. Это их первый поцелуй после игры. Всё, наконец, встаёт на свои места. Поцелуй этот как свет после долгой ночи, как вода умирающему от жажды, как первый глоток воздуха для того, кто едва не утонул. В каждом вдохе и выдохе их — обещание, молитва, признание. Олег целует его губы, щёки и нос, опускается к шее и ниже, к груди, где её перечёркивает шрам. Проводит языком по его краям, как бы равняя себя с Серёжей. И пусть шрам этот нанесён не им, они оба — покалеченные, но нашедшие спасение в руках друг друга. Долгая ночь, наконец, была осияна звёздами.