Фатальность

Тебя ломает. Почему тебя ломает? Почему ты задыхаешься, хватаясь ледяными пальцами за шею, расцарапывая ее до крови и чувствуя, как легкие раз за разом сжимаются, а кислород все не поступает? Почему тебя трясет, как при сороковой температуре, хотя ты знаешь, что она наоборот давно упала ниже этих привычных тридцати шести и шести? Почему у тебя онемели ноги от долгого сидения в неудобной позе на полу, после того как ты скатилась в порыве очередного приступа по стене с отвратительными обоями? Почему ты кашляешь так громко и надсадно, раздираешь горло и молишься неизвестно кому, чтобы это прекратилось? Почему тебя л о м а е т? Почему? Тянешься рукой к отлетевшей пачке Marlboro. Курить сейчас — самоубийство, но ты и так скоро умрешь, если не физически, то морально. Проводишь свободной ладонью по лицу, размазывая кровь по щекам и губам: сосуды в носу такие же тонкие, как твои нервы, и сдаются в один момент точно также. Почему ты вся такая мерзко слабая? Ищешь по карманам джинсов зажигалку, но вспоминаешь, что отдала ее однокласснице и не забрала. Чертыхаешься, вспоминая, есть ли в этом доме вообще спички, но тепла тут нет давно. Сигареты отшвыриваются в сторону, телефон, внезапно оживший из-за звонка, спустя пару секунд раздумий ждет та же участь. Голос сорван, желание разговаривать с кем-то такое же маленькое, как и твоё желание жить. Почему ты такая… сломанная? П о ч е м у? Телефон не думает затихать, разрываясь где-то в стороне, а тебя тем временем настигает новый приступ кашля. Хочешь, чтобы он прекратился, мечтаешь о спокойствии, но получаешь только едкую боль в области груди, возрастающую с каждой чертовой прожитой секундой. Выдыхаешь в пустоту, когда кашель обрывается, и хрипло смеешься, испытывая жуткую необъятную ненависть. Почему ты, всегда говорившая, что неспособна испытывать сильные чувства, сейчас плачешь от гребаной ненависти к себе? Почему ты, всегда заявляющая психологам, что ничего не чувствуешь, рыдаешь от боли, которая ни разу, ни на мгновение не физическая? Почему внутри тебя не пустота, о которой ты с пеной у рта твердила, а что-то, что способно лихорадочно сжиматься в истерике? Почему ты не можешь самой себе ответить на эти вопросы? Почему ты такая отвратительно жалкая? Когда телефон в сотый, наверное, раз разрывается от входящего, шипишь от ярости, но притягиваешь его к себе, щурясь от слишком яркого света экрана. От набора цифр тебя выворачивает наизнанку. Этот номер отпечатался на подкорке сознания, каждый раз напоминая о том, что ты сделала, что разрушила и что потеряла. Он должен был стать твоей панацеей, а стал паллиативом. — Да, — хрипишь; слышишь чужое дыхание на той стороне и крепко прижимаешь ладонь ко рту, чтобы ни единый всхлип не вырвался, чтобы там не узнали, какая ты на самом деле неуязвимая. — Какого хрена ты не отвечаешь на мои звонки? — голос грубый, прокуренный; ты знаешь, что он скурил, как минимум, половину пачки, прежде чем услышал твой голос, и за это себя ненавидишь. — Блять, Марченко, соизволь мне ответить, пока я не сообщил твоим родителям о многочисленных прогулах! Манипулирует, играет на твоем чувстве страха, который становится чуть ли не осязаемым, когда ты слышишь его слова. Впиваешься зубами в ладонь, чтобы не услышал, как ты скулишь от яда, разъедающего твою искалеченную душу, точнее то, что от нее осталось. Посмотри, до чего ты его довела? Посмотри, до чего ты себя довела? — Н-не надо, — вздрагиваешь, наблюдая за тем, как кровь показывается на поверхности ладони. — Не надо?! — он в ярости, которую едва сдерживает, и ты снова себя ненавидишь, только на унцию больше. — Я заебался прикрывать тебя, говорить всем, что ты заболела, а не послала на хер учёбу и ее составляющие, — пауза, ты слышишь, как он делает очередную затяжку. — Какого хрена ты, блять, молчишь? — Вадим, — судорожный вздох на том конце, от которого тебя пробирает дрожью, — пожалуйста, я… — Вадим Александрович, — ледяным тоном прерывает жалкий лепет, а внутри тебя рушится последняя плотина, сдерживающая боль, которой тебя тут же накрывает, так что вновь задыхаешься, сдерживая рвущийся крик. — Для тебя, Марченко, я Вадим Александрович, так что будь добра сообщить, почему ты не являешься на занятия? Тебя трясет с такой силой, что телефон выпадает из рук, ставишь на громкую и скручиваешься в позу эмбриона, пытаясь отогреть хотя бы тело. Слышишь его дыхание, резкое, прерывистое, чувствуешь слезы на щеках и молчишь. Скажешь хоть слово — и не сможешь сдерживать себя больше, а ты ведь должна быть сильной в его глазах, независимой. — Ты умерла там, Марченко? — едко спрашивает, и ты согласно киваешь, хотя знаешь, что он не увидит, не посмотрит в твои глаза и не узнает, что там, где предположительно эфемерная душа, всё почернело, словно кто-то вылил сверху кислоту. И этот кто-то ты. — Марче-енко, — так мерзко протягивает твою фамилию, что раздающийся по всей комнате звук его голоса отдается звоном в ушах, и ты прикусываешь и так разодранную губу, глотаешь спустя пару секунд отдающую металлом жидкость. — Да блять, ты можешь мне ответить? — М-могу, — тихо отвечаешь, уставившись в одну точку на стене. — Так соизволь, — в его голосе снова проскальзывают отголоски холодного презрения, которое ты каждый раз читаешь в его потемневших глазах, а тебя снова накрывает лавиной ненависти к себе: раньше он так разговаривал со всеми, но не с тобой. А тебя снова л о м а е т. Температура то ли повышена, то ли понижена, уже не понимаешь. Тебя знобит так сильно, что слышен стук зубов друг от друга. Затуманенным взглядом ищешь плед, но понимаешь, что он слишком далеко, а ты слишком слаба, чтобы сделать даже пару шагов вперед. Ведь только и делаешь, что регрессируешь. Твоя жизнь — антоним к слову «прогресс». Твоя жизнь — сцена спектакля, а ты в очередной раз забыла свои слова. — Вадим Александрович, — заставляешь себя сказать хоть слово, пока он еще готов тебя слушать, ведь в противном случае последствия будут не исправимы, — я… я действительно заболела, я обещаю, что буду уже… уже на следующей неделе, мне очень плохо. Сипишь в трубку и мысленно умоляешь, чтобы он поверил, чтобы не задавал вопросов, на которые у тебя никогда не найдется ответов. — Плохо? — вкрадчиво переспрашивает, а ты уже чувствуешь, что буря приближается; всхлипываешь, тут же зажимая рот ладонью. — Тебе плохо, Марченко? — усмехается. — Чем же ты так заболела? Ангиной, гриппом или бронхитом? Тобой. — Пневмония. И ты ведь даже не врешь, лишь умалчиваешь, что воспаление легких тебе поставили только вчера, а до этого ты неделю не ходила, потому что морально уничтожала себя каждое возможное мгновение, отравляла свое собственное существование постоянным «А что, если бы?..» Почему же ты такая глупая? П о ч е м у? Ведь всё в тебе о нем. — Лекарства есть? — спрашивает подчеркнуто равнодушно, пока ты снова душишь в себе слабость признаться во всем; ты ненавидишь себя слишком сильно, чтобы снова заявить о себе, напомнить о своей роли в его жизни, которую успешно проиграла в сделке с дьяволом. Поэтому молчишь. Поэтому он слышит только твоё прерывистое дыхание. — Да, к-конечно. Но у тебя только горячий чай и банка клубничного варенья, потому что малиновое терпеть не можешь, как и мёд. — Блять, Алин, — знаешь, что он сейчас проводит рукой по волосам и растерянно смотрит куда-то в сторону, знаешь, что дальше он спросит, как вы достигли такого дна за такой небольшой промежуток времени, но ты ведь также знаешь и о том, что разбилась об эти скалы, как только сказала ему «Нет». — Я… — Мне надо идти, — торопливо шепчешь, пока он не успел сломать то, что осталось от сердца, на еще более мелкие детали, а потом выкинуть их за борт. — Я вернусь в школу на следующей неделе. — Ты успеешь выздороветь? Нет. Ни пневмонию, ни его присутствие так просто изнутри не вытравишь, но ты не собираешься опускать руки, ведь не сдаешься. — Я постараюсь, — говоришь сама себе и, протянув руку, завершаешь вызов одним нажатием. И почему ты такая ничтожная?

***

«Напиши мне, когда придешь в школу» «Это не просьба, Марченко, это приказ!» Ответишь или… нет? Долго смотришь на два сообщения, пришедших сразу после вашего разговора трехнедельной давности, о котором ты предпочитаешь не вспоминать лишний раз. И о том, что было после, тоже. Приход старшей сестры, которая сделала все, чтобы в тот вечер привести тебя в чувства, потому что ты лежала в полубессознательном состоянии на полу, рядом телефон и пачка сигарет, а ведь никто до сих пор не знал, что ты куришь; ни на что не реагировала, уставившись в одну точку на стене и молча глотая слезы. Почему тебя все еще ломает? Почему? — Готова завтра вернуться? Вздрагиваешь и резко оборачиваешься, чувствуя, как испуганно колотится сердце. Медленно вдыхаешь и также выдыхаешь, крепко прижимая телефон к груди, а после оборачиваешься, натыкаясь на внимательный взгляд сестры. Киваешь в ответ на её вопрос, но не уходишь, мнешься на пороге. Ты так и не поблагодарила её за помощь, и дело даже не в том, что она старше на почти десять лет, — ты не привыкла, что она рядом, не знаешь, почему вообще она помогла тебе в тот день. Родители учили тебя ни на кого не полагаться. Её они научили тому же. Хоть в чем-то вы совпадаете. — Я… — запинаешься, неловко переминаясь с ноги на ногу, — я хотела сказать, что благодарна тебе за то, что помогла мне тогда. Без тебя, — нервно сглатываешь, — я бы не справилась. — Мы же семья, Алина, — она улыбается, но каждый твой нейрон мгновенно напрягается, потому что ощущает её — ложь; она витает в воздухе, пропахшем дорогими духами, и ты чувствуешь, как она просачивается сквозь кожу, отравляя своим присутствием кровь. Ты настолько преуспела в актерском мастерстве, которому тебя обучали, кажется, с момента рождения, что улыбаешься непринужденно и делаешь вид, будто слова про семью что-то значат для тебя. Пять пустых букв, значение которых осталось где-то на страницах толкового словаря. И ты знаешь: в глазах напротив, так похожих цветом радужки на твои собственные, прочтешь то же безразличие, что намертво прилипает к каждому, кто осмеливается переступить порог этого дома. Ты должна быть сильной. Ради самой себя. Ведь всё в тебе о нём. — Всё же спасибо, Рит, правда. Так ответишь на сообщения? Слабо кривишь уголки губ в жалком подобии улыбки, когда, разблокировав телефон, видишь, что он в сети. Начинаешь писать ответ, иногда не попадая по клавиатуре, но мелодия входящего вызова вынуждает оторваться от твоего занятия. Легок на помине. — Привет, — у него на фоне громкие голоса, чей-то смех и музыка, так что хмуришься, не понимая, зачем он набрал тебя. — Вечер добрый, — вежливо отвечаешь, цепляясь за свое воспитание, как за ломающуюся соломинку; не показывай ему, что тебе безумно больно слышать его голос, знать, что он где-то и с кем-то, а не с тобой, ведь ты сама этого добилась В горле мгновенно пересыхает, когда слышишь томное «Вади-им» и легкое хихиканье на той стороне. — Я, наверное, не вовремя, — твоим голосом можно было бы заморозить половину растаявших ледников. — Извините за беспокойство, — плюёшь даже на то, что это он набрал твой номер. Не ломайся еще больше. Ты ведь не выдержишь. — Брось, Марченко, — слышишь знакомую, пробирающую до мурашек усмешку и прикрываешь устало глаза — пьян. — Я просто хотел услышать твой милый голосок. — Зачем? — Потому что мне интересно, — шум на заднем фоне только усиливается, так что прикладываешь усилия, чтобы разбирать чужую мысль, — сколько еще ты будешь строить из себя Снежную королеву. Чтоб ты знала, я не собираюсь быть твоей Гердой, которая пожертвует собой ради любви, — каждое произнесенное слово — очередной гвоздь, который он самолично вбивает в ящик, предназначенный для хранения твоих чувств. — Ты сама меня оттолкнула, ничего не объясняя. Кинула, блять, как мальчишку, — говорит, переходя на повышенные тона, кажется, не совсем себя контролируя, а ты только быстро-быстро моргаешь, чтобы слезы не сорвались вниз, чтобы не начался заново процесс деструкции. — А теперь строишь из себя каменную леди с этой блядской приклеенной улыбкой на лице. — Вадим Александрович, — голос дрожит, — вы перебарщиваете. — Я перебарщиваю? — саркастичный смешок. — Сколько тебе лет, Марченко? Пять, пятнадцать? Нет. Тебе восемнадцать. А ты посмотри на себя, — подчиняясь, переводишь взгляд на зеркало. — Дочка богатых родителей, гордость школы, умница, блять, разумница — такой тебя видят все. А знаешь, что вижу я? Маленькую беспомощную девочку, которая сама себя заперла в лабиринте без единого намека на выход. И как, скажи мне, Я должен был пробираться? — Я не просила… — Да-да, я сам полез в это болото, в курсе, не напоминай, — отмахивается от тебя словно от надоедливой мошки, собираясь закончить свой монолог, высказать всё, что наболело, но уверена ли ты, что хочешь слушать?.. — Я полез, несмотря ни на что. И знаешь, что самое хуевое? — в его голосе столько горечи, что давишься готовыми сорваться словами протеста. — Как только я, казалось бы, подобрался к тебе максимально близко, ты вышвырнула меня из этого лабиринта с такой легкостью, будто это не ты рыдала во сне у меня дома, умоляя, чтобы я не оставлял тебя, — вздрагиваешь, как от удара, ведь ты этого совсем не помнишь. — Будто это не ты просила научить тебя жить, а не существовать, не ты радовалась гребаным ромашкам так, словно я притащил тебе букет роз, не ты просила научить тебя готовить что-то посерьезнее чая, и я ведь учил, блять, но зря. Больше не слушаешь. Не хочешь можешь. Рыдаешь взахлеб, пряча лицо в ладонях, потому что напротив все еще зеркало, а ненависть к себе снова растет в геометрической прогрессии. Тебя накрывает волной воспоминаний, в которых ты счастлива, а он старательно продолжает дарить тебе это ощущение вечного полета, чувство собственной значимости. И тебя снова л о м а е т. И ты никак не можешь больше это остановить. — Марченко, ответь мне что-нибудь, я для кого тут распинался? — сквозь собственные всхлипы слышишь раздраженный голос из динамика. — Я не просила влазить в мою жизнь, — всхлипывая, произносишь, надеясь, что твой голос звучит не настолько жалко, как себя чувствуешь. — Я ничего не просила. Никогда. Ничего. Не просила. Потому что… потому что я знала, что вы исчезнете из моей жизни, когда тебе надоест, а я больше не смогу… не смогу оправиться, понимаете? — перескакиваешь с «вы» на «ты», но меньше всего волнуешься из-за этих условностей. — Я только хотела почувствовать себя живой, не куклой, не дочкой богатых родителей, у которой нет права на ошибку. Я… — Марченко, — пытается что-то сказать, но не даешь, ведь уже наплевать и на сестру, которая точно подслушивает за дверью, и на очередное «Вади-и-ик» на заднем фоне, и на себя. Молчать, ведь гораздо больнее молчать. — Что ты хочешь от меня услышать? — срывающимся голосом спрашиваешь, но не ждешь ответа. — Что я испугалась? Что предпочла себя тебе? Что не захотела остаться в итоге с разбитым сердцем? Ты прав, мне всего восемнадцать. Я глупая дурочка, которая влюбилась по уши в своего преподавателя, а потом, когда все стало серьезно, сделала все, чтобы оттолкнуть его. Я. Осознанно. Оттолкнула. Тебя. Хочешь знать почему? — вытираешь слезы одной рукой, спустя мгновение заходясь сильным кашлем. — Потому что я слишком сильно ненавижу себя и также сильно… люблю тебя — мысленно, потому что скажешь вслух — поражение. И ты снова вдребезги. — Хватит бороться со мной, — отчаянно шепчешь. — Я не твоя война, Вадим Александрович, оставь меня. Сбрасываешь вызов, швыряя телефон об стену. Змейки разбитого стекла ползут по экрану, напоминая тебе собственную душу, которую так старательно пыталась склеить последний месяц. От мысли, что все было зря, внутри все переворачивается от боли, и ты тихо воешь, больше не пытаясь себя сдерживать. Слышишь стук в дверь, но не реагируешь, потому что горькая пустота медленно, шаг за шагом заполняет все освободившееся пространство. — Алина, — голос Риты не становится якорем, за который ты смогла бы зацепиться, — родители скоро будут, у тебя минут пятнадцать в запасе, — голос Риты лишь напоминает тебе, кто ты и кем должна быть. Спустя отведенное время широко улыбаешься серьезному отцу, мышцы лица которого, кажется, давно атрофировались, и приобнимаешь уставшую, но не показывающую этого ни единым движением мать. На тебе снова маска примерной дочери, твой последний оплот, если рухнет и он, от тебя ничего не останется. Потому что ты слабая.

***

Сравниваешь эту встречу со вспышкой сверхновой. Вы сталкиваетесь в холле школы совершенно случайно, неожиданно, так что воздух выбивает из легких, и ты глупо замираешь. Пытаешься вдохнуть, но не получается, только глаза почему-то начинают слезиться, хотя ты была уверена, что выплакала все запасы соленой жидкости. Руки ослабевают, так что книги, в которые ты вцепилась как в последнюю возможность удержаться на плаву в первые секунды, с грохотом летят вниз, разлетаясь вокруг, а ты все еще молча смотришь вперед, туда, где он. Все сомнения, опасения и предубеждения испаряются из твоей атмосферы, оставляя только бесконечную эйфорию от осознания того просто факта, что его уставший взгляд скользит по тебе не менее жадно, впитывая каждую сменяющуюся эмоцию. Почему ты такая сложная? В голове так некстати всплывают слова из какой-то песни. Тебе так хочется очнуться. Ну а пока, принцесса — плачь, плачь. Ты не принцесса ни разу, ты Снежная королева, самолично возведшая замок изо льда вокруг себя, чтобы никто и никогда не смог прорваться внутрь и взбаламутить внутренних демонов. Невольно вспоминаешь многочисленные приемы у постоянно сменяющихся психологов: родители не отчаивались вылечить детскую психику, не замечая, что только усугубляли шаткое положение. Девочка-кукла, девочка-робот. Марионетка в руках грубых непрофессионалов. Будучи и так не слишком эмоциональной, каждый сеанс, каждая попытка незнакомого человека нырнуть в пропасть твоей души приводила к замыканию. Только ты не вспыхивала, ты погасала. — Она подавляет эмоции, но сама того не осознает, — качала головой психолог, чье имя ты не запомнила даже спустя десять встреч. — Так разве мы вам не платим за то, чтобы вы помогли прекратить это? — недовольно спрашивал отец, неодобрительно глядя на сжавшуюся от столь пристального внимания тебя. Твой отец — сплошная частица не. — Дайте девочке время, — примирительно говорила она, — ей поможет только она сама. И как? Помогла себе? Скорее добила. И сейчас, собирая дрожащими руками разлетевшиеся бумажки твоего идеального по всем параметрам реферата, чувствуешь, что плотина готова рухнуть, вот-вот, не хватает маленького шага за край. Ведь разбивала ты ее кувалдой каждый день, когда влюбленность прогрессировала, а ты искала дискриминант в бесконечном уравнении жизни с постоянно обновляющимися переменными. Безумно хочешь закурить, и плевать, что урок через минуты три, отдашь все за хотя бы одну полноценную затяжку. Чтобы легкие заполнил дым, чтобы он растворялся в воздухе, когда выдыхаешь, чтобы на мгновение самой раствориться в окружающей реальности. Но нельзя. Потому что всё. Fatality. Глаза в глаза. Стремительно сокращающаяся дистанция. Не отрываясь. Знаешь, что карий цвет радужки — доминантный. Вспоминаешь об этом, когда чувствуешь несоизмеримое давление, оказываемое на тебя одним лишь выражением глаз. — Тебя долго не было, Марченко. Криво улыбаешься, ощущая этот препарирующий взгляд каждой клеткой тела, но свой не отводишь. Ведь ваша неотвратимость уже наступила. — Болела. Пустые констатации фактов на людях — ваша константа и ваш максимум. Отводишь взгляд только тогда, когда читаешь по губам напротив такое простое, но ёмкое «Дыши», и понимаешь, что неосознанно блокировала поступление кислорода в легкие. Дыши. — Зайди потом ко мне. — Конечно. Но не зайдешь. Он знает, и ты знаешь, что сбежишь, как только прозвенит звонок, не оглядываясь, потому что обернешься — погибнешь. Он ловит тебя на выходе, и ты, неловко взмахивая руками, чуть ли не падаешь ему в руки. Там, где его кожа соприкасается с твоей, чувствуешь многочисленные разряды, проходящие, кажется, через само сердце, ведь не может оно так биться. Ногти впиваются в ладони, и ты глушишь в себе бешеное желание прикоснуться в ответ, провести кончиками пальцев по бьющейся венке на шее, а после прижаться губами к этому месту, чтобы почувствовать, как мгновенно ускорится его пульс, отзываясь на простую ласку. Но ты только отстраняешься, едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться от отчаяния. — Odi et amo*, — шепчешь себе под нос, зная, что он услышит и поймет. — Ненависть к себе и любовь ко мне, — задумчиво тянет гласные, пока ты медленно умираешь рядом, глотая воздух, пропитанный его запахом. — Как ты еще с ума не сошла? Сошла. С ума. С дистанции. Добровольно. — Вы что-то хотели? — уверенно переводишь тему, отходя на два шага в сторону, ведь так безопаснее. — Я просил задержаться, — недовольно хмурится, складывая руки на груди. — Я просила оставить меня в покое, — копируешь его позу и совсем чуть-чуть взгляд. — Алина, — и от того, как проникновенно он произносит твоё имя, все стены, наскоро отстроенные, медленно крошатся, оставляя после себя лишь пыль, — прошу, давай поговорим. Как взрослые люди. Как… два любящих друг друга человека. И снова на вылет. Его слова как пули. Представляешь, как они проходят сквозь тебя, оставляя кровоточащие пустоты, и дыхание снова сбивается. Такими темпами помимо разбитого самостоятельно сердца получишь еще и асфиксию. — Господи, — закрываешь руками лицо, — зачем это все? Вадим, все это время, что я валялась с температурой под сорок и боролась с отсутствием желания вообще жить, я мысленно тянулась к тебе, постоянно возвращалась к тем словам, что я сказала в ту ночь, — судорожно сглатываешь, образовавшийся в горле ком. — И я жалела. И чуть не умерла, когда ты позвонил мне тогда, в первый раз, потому что я знала, что сделала тебе безумно больно, но я не хочу… — Мне плевать на то, что было, — резко перебивает, подходя ближе настолько, что ты чувствуешь его дыхание на своих волосах. — Здесь и сейчас. Скажи мне, что всё между нами было ошибкой, что ты действительно хочешь вернуться к отношениям учителя и ученицы. Скажи это, глядя мне в глаза. Соври так, чтобы я засчитал твой ответ как искренний. Сделай это, и я больше не буду биться о твои скалы, оставлю тебя в покое. Его голос спокоен, в некоторой степени умиротворен, но внутри — ты ведь чувствуешь его — всё горит от едва сдерживаемых эмоций. Подходит еще ближе, наклоняясь к твоему уху, аккуратно прикусывает мочку губами, от чего ты резко выдыхаешь, сдуваясь, как пробитый шарик. Почему ты такая зависимая? И почему тебя сейчас л о м а е т? — Но если, — шепчет, опаляя своим дыханием, — если я почувствую твою ложь, ты никуда больше от меня не денешься. Я больше не буду играть по твоим правилам, Марченко. Надо будет, вытравлю каждого таракана из твоей головы, запру тебя у себя дома, не выпущу, пока сама ко мне не придешь, — на пару секунд замолкает, давая передышку твоей нервной системе, в которой автоматически включен аварийный режим. — Собственник, помнишь? — тихо смеется. — А теперь давай, убеди меня в своей лживой искренности. И дело даже не в том, что не можешь и слова сказать, потому что внутри апокалипсис. Ты веришь в детерминацию. Веришь, что всё имеет какую-то причину, не происходит из ничего и не исчезает в никуда. Возможно, он был необходим, чтобы твои барьеры исчезли. Возможно, ты зря давишь в себе любой намек на возможность стать счастливой. Возможно, так и есть, но ты никогда и никому, в том числе и себе, в этом не признаешься. Потому что тебя учили не отступать от того пути, который выбираешь. И ты выбрала. Путь без него. — Просто… — всхлипываешь, прикрывая веки, — просто оставьте меня в покое, Вадим Александрович. И это правильно. И это необходимо. И это твоя фатальность. Смотришь на него и понимаешь, что сделала все правильно. Да, тебя будет ломать, будешь рыдать ночами, но твой мир, в котором ты доселе жила, будет цел. Ты будешь цела, разве не так? Разве не этого ты хотела, когда говорила ему нет? Не оборачивайся. Беги. Исчезни со страниц его истории. Будь сильнее. Ты ведь не слабая, верно? Эта фатальность не станет для тебя летальной. Не. Станет.